ШОТОКАН КАРАТЭ-ДО




КАРАТЭ-ДО – МОЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

О великом мастере каратэ Гичине Фунакоши на япон­ском языке написано много. На английский (а теперь и на русский) язык его автобиография переведена впервые. Она у Вас в руках. Автор написал ее незадолго до смер­ти (он умер в 90 лет). Написал сжато, без лишних слов, но очень ёмко и выразительно.

Из этой книги Вы узнаете о детстве и юности Гичина Фунакоши в Окинаве, о том, как он боролся за чисто­ту искусства каратэ, проповедовал его красоту и глубокое духовное начало, соприкоснуться с которыми дано только людям светлой души.

Вам откроется секрет долголетия великого мастера. И, наконец, Вы познакомитесь с ним самим, удивительным, ни на кого не похожим человеком, с его чуть-чуть ста­ромодным взглядом на себя, свой мир, свое мастерство.

Люди, знакомые с Каратэ-до, несомненно найдут в этой книге много: образ жизни и взгляды великого мастера интересны сами по себе. Но главное: через них глубже понимаешь суть искусства самозащиты, в котором, на мой взгляд, Фунакоши и сегодня нет равных. Я от души со­ветую прочитать эту книгу и тем, кто о каратэ знает только понаслышке. Познакомиться с этим боевым искусством стоит, не говоря уже о человеке, для которого в жизни не было ничего важнее каратэ. Автобиография Фунакоши будет интересна тем, кто интересуется исто­рией, культурой, менталитетом Востока.

Как возникло каратэ? Вопрос сложный. Вокруг - много тайн и легенд, часто противоречащих друг другу. Вот, что известно наверняка. Колыбель этого боевого искус­ства - Восточная Азия. Оно зародилось и развивалось у народов, исповедующих Буддизм, Ислам, Индуизм, Брах­манизм и Таоизм. Со временем некоторые виды само­защиты начали развиваться по-своему и, в конце концов, стали самостоятельными категориями спортивной и во­енной борьбы. Но сходство между ними очевидно, и ка­ратэ так или иначе родственно другим формам самообо­роны Востока. Но - думаю, что это справедливо, - сегод­ня именно каратэ привлекает мастеров и любителей спортивного боя больше, чем его предки и потомки.

Родственные корни тех и других видны сразу, стоит лишь сравнить современную философию боевого искус­ства с классической. Первая строится на математическом расчете, вторая - на физическом движении, технике. На Востоке многие концепции и теории, языки и образ мышления формировались с ориентацией на физические данные и способности. Слова, как и мысли, в ходе истории могли менять значение и смысл, но их корни време­ни не подчиняются: колыбель у них та же - физиология, ее особенности.

Существует древнее Буддистское изречение, на первый взгляд само себе противоречащее. Каратист же видит в нем особый смысл, важный для совершенствования фи­зического мастерства. Звучит оно так: "Движение - это покой, покой - есть движение". В современной Японии эта мудрость старины в ходу у педагогов, философов. Да и в европейских языках она уже не звучит странно и инородно.

Стремление к самообразованию, жажда самосовершен­ствования - национальная черта японского характера. Сами мы называем эту свою особенность "тренингом желудка" (хара во неру). Смысл здесь, конечно, шире бук­вального. Но дословно это выражение имеет своё значе­ние: укреплять мускулатуру желудка - без этого кара­тисту не обойтись. Доведя мускулы желудка до совер­шенства, он полностью владеет движениями тела и абсо­лютно контролирует дыхание.

Видимо каратэ - ровесник человеческого рода. Оно родилось тогда, когда люди осознали необходимость сра­жаться. И сражаться без оружия. Противостоять стихи­ям, враждебным силам природы, вступать в бой со зве­рем, с человеком, наконец. Человек быстро уяснил, что с силами природы разумнее не сражаться, а приспосабли­ваться к ним. Но с равным по силе противником, в неизбежных конфликтах и войнах с себе подобными, ему пришлось научиться защищаться и побеждать. А для это­го нужно иметь крепкое и здоровое тело. Так, навыки, которые человек приобретал и развивал, позже стали элементами и приёмами каратэ. В этом искусстве боя есть всё - от приёмов первобытной, жестокой, безжало­стной схватки до необходимых и доступных каждому про­стых способов самозащиты.

Слово "сумо" встречается уже в самом древнем сбор­нике японской поэзии Маньёши. Тогда - а речь идёт о восьмом веке - в сумо присутствовала техника боя, ко­торая знакома нам сегодня, есть в ней элементы и дзю­до, и каратэ. Потом каратэ пошло своим путём, развива­лось под влиянием Буддизма: лама трактовал каратэ как один из способов самосовершенствования. В VII-VIII ве­ках японские буддисты бывали при дворах Суй и Тан. Там они познакомились с китайской версией боевого искусства и некоторые его тонкости привнесли в японский вид борьбы. Долгие годы в Японии каратэ не выходило за стены храмов Дзен-Буддизма. Оно было недоступно всем остальным до тех пор, пока самураи не расширили территорию занятий и не стали проводить их в других местах.

То каратэ, которое сегодня знает весь мир, последние полвека развивал и совершенствовал Гичин Фунакоши.

Его жизнь богата забавными, интересными случаями и событиями, иногда почти анекдотичными. Многие из них он рассказывает сам. Вы прочтете о них на страни­цах этой книги. Некоторые уже превратились в легенды, есть и такие, которые автор предпочитает не предавать , огласке, считая их очень личными, сокровенными. Он никогда не отступал от пути истинного самурая. Япон­цам, родившимся после Второй Мировой войны, а особенно европейцам, мастер Фунакоши может показаться несколько эксцентричной, экзотической фигурой. Это не так. Просто он жил по моральному и этическому кодексу предков, который сложился и существовал задолго до появления истории Окинавы, запечатленной в письмен­ных документах.

Он строго соблюдал древние табу. Например, для че­ловека его сословия и образа жизни помещение кухни из­давна считалось запретной зоной. Насколько мне извес­тно, Фунакоши ни разу не переступил ее порога. Я никогда не слышал, чтобы он вслух произнес названия столь обыденных предметов, как носки или туалетная бу­мага - в кодексе, которому следовал мастер, подобное рассматривалось как верх неприличия.

Для нас, его учеников, Фунакоши был великим, почи­таемым мастером, наставником. Но, боюсь, что в глазах его младшего внука Исиро (сейчас он полковник Воздушных Сил Самообороны Японии) он просто старый упрямец. Помню, однажды Фунакоши обнаружил пару носков на полу в комнате внука и произнес: "Убери это!" "Не пони­маю, что ты называешь "это"? - невинно спросил юноша. "Это. Это." - твердил дед. "Это! Это!" - передразнивал Исиро. - "Ты что, не знаешь, как "это" называется?" - "Я сказал убрать это немедленно!" - повторил мастер таким тоном, что младшему Фунакоши ничего не оставалось де­лать, как признать очередное поражение и подчиниться. Его "ловушка" не сработала. Дед остался верен себе: произ­носить слово "носки" самураю не пристало.

Из книги Фунакоши вы узнаете о его повседневных привычках, скорее, даже ритуалах. Правда, не обо всех. Некоторые автор не упоминает. То ли память подвела, что в его возрасте естественно, то ли не счел их важными. Скажем, первое, что он делал, проснувшись, - расчесывал и укладывал волосы. Иногда эта процедура длилась целый час. Он часто говаривал, что внешность самурая должна быть безупречной. После утреннего туалета ма­стер поворачивался лицом в сторону императорского дворца и низко кланялся. Затем обращался в сторону Окинавы и снова кланялся. Только потом он позволял себе глоток утреннего чая.

Впрочем, рассказывать о Фунакоши вместо него - не моя задача. Мое дело - представить его читателю. Что доставляет мне огромную радость и дает почувствовать гордость. Итак, честь имею представить. Мастер Фуна­коши - достойнейший носитель имени самурая, родив­шийся в самом начале реформ Мэйдзи. Сегодня в Япо­нии таких, как Фунакоши, мало. Увы, мало осталось тех, кто чтит и соблюдает законы своей веры, того образа жизни, который исповедовал и проповедовал Гичин Фу­накоши.

Я благодарю судьбу за то, что она даровала мне тако­го наставника и воспитателя. Жалею лишь о том, что ве­ликого мастера среди нас нет больше.

Геншин Хирониши

Президент Катара-до Шотокай Японии.

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

Почти сорок лет назад я поставил перед собой - лишь сейчас понимаю - амбициозную и честолюбивую зада­чу: познакомить Японию с прекрасным искусством или спортом, родившимся в Окинаве. Называют его Каратэ-до или "Путь каратэ". Эти сорок лет я прожил напряжен­но и бурно. Дорога, которую я избрал, оказалась не из легких. Сейчас мне и самому странно, как я сумел добить­ся в этом деле самых скромных успехов.

Сегодня каратэ - международный спорт, признанный во всем мире. Это заслуга моих учителей и наставников, моих друзей и единомышленников, моих учеников и пос­ледователей. Они отдали себя целиком - свое время и силы - высокой цели: совершенствованию и проповедо­ванию искусства самозащиты. Что касается меня, моя роль, думается, сродни роли законодателя мод: я знаток церемоний, ритуалов, обрядов. Тот, кого провидение яви­ло миру в нужный момент и в нужное время.

Без малого все девяносто лет жизни я отдал Каратэ-до. Поверьте, я ничуть не преувеличиваю. Рос я слабым, болезненным ребенком. Вот у родителей и созрело ре­шение: чтобы укрепить здоровье и организм, мне стоит заняться каратэ. Лет мне тогда было совсем еще мало. Но я послушался родительского совета. Правда, сперва без особого интереса. Но к концу учебы в школе, когда здо­ровье мое заметно поправилось, каратэ уже увлекло меня. А вскоре я обнаружил, что оно околдовало меня полнос­тью. Овладеть мастерством каратэ - этому я отдал мысли и тело, сердце и душу. Когда-то я был замкнутым, нере­шительным мальчиком. В зрелости чувствовал себя здо­ровым, полным сил и уверенности в себе мужчиной.

Сейчас я вспоминаю все девять десятилетий своей жизни: детство - юность - зрелость - старость (не люблю этого слова). За все это время я ни разу не об­ращался к врачу, не принимал никаких лекарств: ни таб­леток, ни микстур. Я не знаю, что такое уколы - не де­лал никогда.

В последние годы друзья уже начали в шутку обви­нять меня в бессмертии. Я же отвечаю им вполне се­рьезно: мое тело тренировано так, что хвори и болячки его боятся.

На мой взгляд, существует три вида недомогания, ко­торые выводят человека из строя: болезнь, сопровожда­ющаяся жаром и лихорадкой, сбой в работе системы пи­щеварения и физические травмы или ранения. Причины всех остальных болезней ищите в себе: в образе жиз­ни, несоблюдении обычаев, привычках, неправильном пи­тании, а следовательно, в нарушении обмена веществ. Кстати, каратэ - отличный лекарь. Если человек с высо­кой температурой занимается каратэ "до седьмого пота", вскоре он почувствует, что жар прошел, и он практичес­ки выздоровел. Если болит желудок, то вы начинаете тре­нировку, ускоряете обмен крови и тем самым облегчае­те боль. Травмы и раны, конечно, другое дело. Но их, во всяком случае, многие, можно прежде всего избежать: хорошо обученное, тренированное тело всегда чувствует опасность. Каратэ-до - это не просто спорт, который учит правильно наносить и отбивать удары. Это способ защи­тить себя от болезней и недомоганий.

Совсем недавно каратэ получило международное при­знание и известность. Эту популярность нужно правиль­но воспринимать. Для меня, например, самой большой наградой было видеть, с каким желанием и радостью приходят в додзё (зал для занятий каратэ) мужчины и женщины, дети и пожилые люди. Не только у меня на родине, во всем мире.

Видимо, это одна из причин, по которой "Jornal of Commerce and Industry" ("Вестник торговли и промыш­ленности") попросил меня написать о Карате-до. Снача­ла я отказался: дескать, я уже стар, да и сказать мне осо­бо нечего. И отказался, скорее, от неожиданности пред­ложения. Мне как раз есть что сказать. Я посвятил Карате-до всю жизнь. Это сущая правда. Итак, я принял предложение газеты с условием, что мой материал будет автобиографического характера.

Правда, взявшись за дело, я почувствовал, что совсем не готов к такой работе. Поэтому заранее прошу про­стить мне возможную непоследовательность повествова­ния. Буду счастлив, если вы усмотрите в моей книге чуть больше, чем просто стариковские бредни. Со своей сто­роны, я тряхну стариной и с твоей помощью, мой читатель, сконцентрируюсь и постараюсь раскрыть главный закон Небес и Земли во имя грядущих поколений человечества. Поддержите же меня и помогите на пути к этой цели.

Хочу выразить благодарность Хироши Ириката из "Weekly Sankei Magazine" за неоценимую помощь в ре­дактуре книги, Тойёхико Нишимура, художнику того же издания, за верстку и прекрасное оформление (в японс­ком варианте).

Гичин Фунакоши  

Токио, сентябрь 1956 года.

 

1. НАЧАЛО ПУТИ

 

Расставание с вихром

 

Я появился на свет в одно время с японской Рестав­рацией Мэйдзи. В любом справочнике, энциклопедии пе­риод Мэйдзи называют просвещенным обновлением. Итак, год 1868. В стране начинаются важные перемены, и начинается моя жизнь. Я, наверное, последний, кто ви­дел лучшие дни былой столицы сёгунов Идо. Позже она превратилась в Токио. Родился я в районе Йамакава-шо королевской столицы Сури на острове Окинава. Потру­дись кто-то заглянуть в официальные документы, он бы обнаружил, что мое рождение произошло в третий год реформ Мэйдзи (1870). Это не так. Я родился в первый год реформ. Дело в том, что мне пришлось подделать до­кументы. Иначе меня не допустили бы к экзаменам в медицинское училище.

В то время существовало правило: только родившие­ся в 1870 и позже могли участвовать в конкурсных экзаменах. Поэтому мне ничего не оставалось делать, как ловко исправит дату рождения в справках и свидетель­ствах. Кстати, это оказалось совсем не сложно. Стран­но, но в те годы к документам относились не так стро­го, как сегодня.

Я подделал свидетельство о рождении, был допущен к экзаменам, выдержал все, но... в училище Токио так и не поступил. Причина этому в те годы ни у кого не выз­вала бы удивления. Сегодня она показалась бы просто дикой. Объясню. Среди многих реформ Реставрации Мэйдзи в первые двадцать лет его существования одна наделала немало шума. Это - состригание вихра на го­лове. Вихор же считался стилем мужской прически, яв­лялся традицией Японии такой древней, что сейчас уже никто и не помнит, когда и как она родилась. В Окинаве вихор почитали особо. Он был не только символом зре­лости, возмужания. Он был символом принадлежности к мужской половине рода человеческого.

Как только уничтожение вихра обрело силу закона, возникла оппозиция. Довольно мощная и географически объемная. Но, думаю, нигде не было такого яростного накала страстей, как у нас, в Окинаве.

Вся Япония, казалось, разделилась на два враждующих лагеря. С одной стороны те, кто видел будущее страны в изменении образа жизни на европейский лад. С дру­гой - неистовые противники этих взглядов. Все рефор­мы, указы становились поводом для конфликтов. А по­водов было много. Но больше других будоражил спокой­ствие вихор, вернее, решение об отказе от него.

У представителей сизоку - высшего сословия - нов­шество вызвало гнев и протест. Средний класс поддер­живал так называемый биль о состриге вихра. Первых на­зывали "Ганко-то" - Партия упрямцев. Вторых - "Каи­ка-то" - Партия просвещения или Прогрессивная партия.

Моя семья просто вставала на дыбы от одной мысли об исчезновении вихра с благородных голов домочадцев и всех остальных соотечественников. Я, признаться, не видел во всем этом большого повода для волнений, тем более конфликтов. Но принял сторону родни. Училище, в которое я хотел поступить, отказывало тем, кто придер­живался традиционного стиля. Вышло так, что пушистый вихор определил мое будущее.

В конечном счете, мне, как и многим другим, пришлось смириться. Но прежде, чем рассказать об этом, я должен вспомнить кое-что из предыстории. Мой отец Гису был чиновником средней руки, а я был его единственным сы­ном. Родился я недоношенным и оттого, наверное, рос сла­бым и хилым. Мои родители, деды и бабки решили, что долго я не протяну, и окружили меня невиданной забо­той, любовью, лаской.

Особенно носились со мной, конечно, два деда и две ба­бушки. А вскоре родители матери вообще забрали меня к себе. Дед учил меня классическому китайскому языку, пяти законам учения Конфуция. Этому обучали детей в семьях высшего сословия.

Я жил у дедушки с бабушкой, когда пошел в школу. Там я сдружился с одним мальчиком: мы вместе учи­лись. Тогда я, конечно, не подозревал, что эта дружба тоже определит мою судьбу. И куда значительнее, чем вся история с вихром. Дело в том, что этот мальчик был сыном Ясутсуне Азато, человека уникального, величайше­го мастера искусства каратэ.

Мастер Азато принадлежал к одному из двух самых именитых и самых знатных кланов Окинавы: Удон, выс­ший класс общества, равный даймё за пределами Окина­вы, и Тоноки - наследственные губернаторы городов и деревень. Азато был из клана Тоноки. Его семья занимала особое положение в деревне Азато, которая находится между Сури и Нахой. Азато почитали не только как вассала губернатора Окинавы. Его уважали как друга старейшины, равного тому по знатности и положению.

Азато был первым в Окинаве и в искусстве каратэ, и в верховой езде, и в японском фехтовании - кендо, и в стрельбе из лука. И, что самое главное, он был педагогом от бога. Моя счастливая звезда обратила его внимание на хилого мальчонку. Первые уроки каратэ я получил - про­стите игру слов - из его добрых и сильных рук.

В то время каратэ было официально запрещено пра­вительством. Занятия проводили тайно. Ученикам стро­го настрого возбранялось даже упоминать о них. Я еще расскажу об этом позже. Пока ограничусь следующим: тогда каратэ можно было заниматься ночью и с больши­ми предосторожностями.

Азато жил довольно далеко от дома моего деда. Но как только я увлекся каратэ по-настоящему, ни длинная дорога, ни поздний час ночи не могли остановить меня. Они просто ничего не значили. Через два года тренировок я почувствовал, что стал намного крепче, сильнее. Я уже не был болезненным и хилым. Каратэ я занимался с удо­вольствием, но больше всего я благодарен этому боево­му искусству за то, что оно подарило мне здоровье, кото­рого при рождении мне не досталось. Тогда я и начал по­думывать о том, чтобы избрать Каратэ-до своим путем жизни.

Впрочем, мысль о том, что каратэ может стать профес­сией, делом жизни, мне и в голову не приходила. Тут как раз подоспела история с вихром, которая сделала невоз­можной для меня медицинскую карьеру, и я начал искать, как теперь говорят, альтернативы.

С раннего детства меня учили китайскому языку. Сна­чала дед, потом мастер Азато. Вот я и решил стать школь­ным учителем, преподавать китайский. Я выдержал атте­стационный экзамен и получил место младшего препода­вателя начальной школы. Впервые я вошел в класс в 1888 году. Шел мне тогда двадцать первый год.

Вихор все еще украшал мою голову. И прежде, чем мне позволили приступить к обязанностям учителя, я получил настоятельный совет избавиться от него. Тогда мне это показалось разумным. Япония переживала период волнений. Перемены повсюду. Они касались всех сторон жизни. Как учитель, я чувствовал ответственность перед детьми, поколением, которому в будущем может выпасть горькая участь заблуждаться по поводу судьбы и пред­назначения своего народа. И я решил строить мост че­рез ту пропасть, которая разделяла старую Японию и но­вую. Я не сумел возразить чиновникам, вынесшим при­говор традиционному вихру: пережиток старого. И в полном смысле слова трепетал от ужаса: что мне скажут на это в семье?

В те годы школьные учителя носили униформу: тем­ный пиджак, наглухо застегнутый до шеи. Медные пуго­вицы с чеканным рельефом цветов вишневого дерева. Форменная фуражка с кокардой, тоже украшенной бля­хой с изображением вишневого цветка. В этом одеянии, с побритой головой я явился в гости к родителям пора­довать их сообщением, что меня приняли на работу в школу.

Отец вытаращил глаза: "Ты что с собой сделал? - воп­рос звучал сердито. - Ты, сын самурая!" Мать разозли­лась еще сильнее: она вообще не пожелала разговаривать со мной. Развернулась, вышла из дома через черный ход и помчалась к дому своих родителей. Весь этот перепо­лох, понятно, нынешней молодежи покажется смешным и нелепым.

Так или иначе, но жребий был брошен. Родительский гнев не вразумил меня: я делал первые шаги в профес­сии, которой буду верен следующие тридцать лет жизни. Но от своей первой и, пожалуй, единственной настоящей любви я, разумеется, не отказался. Днем я трудился в школе. А ночью - гонения на каратэ ужесточились - крался, выбирая места потемнее, к дому мастера Азато. Так, ночь за ночью, я исчезал, домой возвращался на рас­свете. Ясное дело, соседи заволновались: куда хожу, чем занимаюсь? Думали, гадали и додумались до объяснения самого идиотского. Хожу я, оказывается, в бордель. И смех, и грех.

Главное, как же далеки они были от истины. Удоволь­ствий в моих ночных занятиях не было и в помине. Су­дите сами. На заднем дворе дома Азато я разучивал ката (основные упражнения каратэ), повторял, бывало, одно и то же сотни раз за ночь. И так каждую ночь, неделю за неделей, иногда месяц за месяцем. До тех пор, пока мой учитель не говорил: "Хорошо. Довольно". Бывало очень трудно: у меня ничего не получалось, Азато сердился, наказывал нерадивого, даже унижал. Не раз и не два мне приходилось слизывать землю с заднего двора Азато. Учение было жестким и строгим: никогда учитель не позволял приступить к новому ката, пока я как следует не выполнял предыдущее.

Помню его прямую, стройную фигуру - а ведь Азато был уже не молод. Он сидел на террасе и наблюдал, как я работаю над очередным ката. Перед учителем стоял фонарь. Свет от него был тусклым: соблюдали осторож­ность. Часто я так выматывался, что с трудом различал даже этот фонарь.

Выполнив упражнение, я ждал оценки. Азато никогда не говорил много. Если он не был доволен, слышалось вор­чливое: "Повтори!" или "Еще раз!". Еще, еще и еще... Вот я уже обливаюсь потом и валюсь с ног от усталости. Так мне давали понять, что есть еще "чуть-чуть", которое я пока не умею, но которому обязательно научусь. Хвалил меня Азато всегда одинаково, одним словом: "Хорошо!" Как же я этого ждал. Высшей похвалы я не знал всю мою дол­гую жизнь. Но тогда мне нужно было услышать это "хо­рошо" несколько раз. Только тогда я осмеливался спросить, можно ли приступить к новому ката.

Но после тренировок, в первые часы нового дня, Азато превращался в другого учителя - доброго, ласкового, неж­ного. Он говорил о высоком смысле каратэ, как самый за­ботливый отец расспрашивал меня о школе, о том, как мне живется. Начинало светать, и я брел домой, стараясь не попадаться на глаза любопытным соседям.

Не могу не рассказать о друге мастера Азато. Этот че­ловек был тоже из знатного рода Окинавы. Считали, что он не уступает в мастерстве каратэ самому Азато. Иногда моими тренировками руководили оба - Азато и Итосу. Тогда я бывал особенно собран и внимателен. Я не про­пускал ни единого слова, которыми они обменивались меж собой. На занятиях этих двух педагогов я узнал главное о духовном и физическом начале каратэ. Если бы не эти два великих мастера, не знаю даже, что бы из меня по­лучилось. Все слова благодарности звучат слабо и не мо­гут выразить признательности моим учителям, которые указали дорогу, ставшую для меня главным источником радости и полноты жизни целых восемьдесят лет.

 

Чему не стоит верить

 

Чувствую потребность прямо сейчас, в самом начале книги, объяснить, что не имеет с каратэ ничего общего: слишком много ерунды понаписали о нем в последние годы. А дальше по ходу повествования я постараюсь рас­сказать, что ЕСТЬ каратэ на самом деле. Но сначала -долой толкования, которые искажают истинный смысл и природу этого искусства.

Помню, я слышал однажды, как один, кстати, признан­ный авторитет растолковывал удивленным слушателям следующее: "...в каратэ есть ката, которое называют нукитэ. Пятью пальцами руки вы пробиваете грудную клетку противника, хватаете его за позвоночник и выры­ваете его из тела. Научиться этому, конечно, не просто, - продолжал этот якобы знаток. - А тренируются так: в бочонок, плотно набитый бобами, сильно размахнувшись, вбиваете пятерню. И так изо дня в день по тысяче раз. Сначала ранишь пальцы, они кровоточат. Потом кровь свертывается, изменяется и сама форма пальцев. Боль проходит. Тогда бобы в бочонке заменяют песком. Он создает большее сопротивление, пальцы должны к это­му привыкнуть и преодолевать. В конце концов вы до­биваетесь того, что пробив всю гущу песка, достаете до дна бочки. Тогда песок меняют на гальку. И все начина­ется сначала до тех пор, пока пальцы вновь не коснутся дна. И, наконец, бочонок заполняют дробью или свинцом. И опять - все заново. Награда - пальцы, сильные на­столько, что ими без труда разбивается не только толстая деревянная доска, но и хребет лошади".

Самое грустное, что многие уйдут после этого выступ­ления в полной уверенности, что познали истину. Да что там: даже люди, занимающиеся каратэ, порой дают пищу для подобных баек. Например, человек неискушенный может задать вопрос: "Вы занимаетесь каратэ? Скажи­те, действительно можно одной рукой раскрошить боль­шой камень? А правда, вы способны рукой пробить груд­ную клетку противника?" Тот, кто ответит, что такие "подвиги" неприемлемы для избравшего путь Каратэ-до, будет прав. Но есть каратисты, вернее претендующие на это, кто самодовольно ухмыльнется и небрежно бросит:

"Как сказать, иногда я ...". И все. Собеседник получает совершенно искаженное впечатление об искусстве бла­городного боя. Он испытывает противоречивые чувства. И страх, и ужас, и желание преклониться перед челове­ком, наделенным сверхъестественной силой. Он гадает: "Неужели каратист - сверхчеловек?"

Но хуже всего другое. Есть поклонники каратэ, кото­рые сильно преувеличивают и тем самым искажают природу боевого искусства. Они, как на грех, бывают прекрасными ораторами, красноречивыми и убедительны­ми. Им верят безоговорочно. Верят в то, что каратэ - это нечто, внушающее страх. Наглая ложь. И более того, эти болтуны от каратэ прекрасно об этом знают. Поче­му они лгут? Что ж, вопрос хороший...

Может быть, когда-то, в далеком прошлом, и были люди, способные на такие чудеса. Не могу судить. Могу лишь заверить читателя в том, что лично мне за всю мою долгую жизнь ни разу не встретился каратист, способный выйти за пределы человеческих возможностей. Сколько бы и как бы он не тренировался.

Увы, есть такие, которые утверждают обратное. "В ка­ратэ, - говорят они, - главное - сильная хватка. Ее дос­тигают долгими изнурительными тренировками. Самое действенное - поднять и крутить горизонтально вокруг себя два узких тяжелых ведра, скажем с песком, держа их за кромки кончиками пальцев. Крутить очень долго. Человек с сильной хваткой легко разорвет тело против­ника в клочья".

Ерунда! Однажды ко мне явился такой господин и предложил научить меня превращать тело соперника в кровавое месиво. Я попросил показать на мне, как это делается. Все кончилось, не успев начаться, полным его поражением. "Мастеру" удалось лишь немного ущипнуть меня, не оставив ни синяков, ни других следов борьбы на моем теле. Какие там клочья?

Сильная хватка, что и говорить, важна. Я слышал о че­ловеке, который развернул свой дом в Окинаве, вращая балки. Вот это подвиг. Со мной согласится каждый, кто знает, что из себя представляет дом Окинавы. Своими глазами я видел, как мастер Итосу голой рукой расколол в щепки толстую бамбуковую трость. Это может пока­заться чудом. Я же уверен: сила его рук - от природы, этого не добьешься никакими упражнениями. Другое дело, что тренировки, бесспорно, этот дар укрепляют. Каждый человек, тренируясь всерьез и регулярно, может достичь очень многого. Но может лишь "ОТ" и "ДО". Существует предел человеческих возможностей. Выйти за него еще никому не удавалось.

Да, опытный каратист разобьет толстую доску и даже многослойную черепичную кладку одним ударом руки. Но это может каждый. Дело в подготовке и только. Ничего сверхъестественного здесь, поверьте мне, нет.

И это не имеет ничего общего с истинным духом ка­ратэ: обычная демонстрация силы, которую набираешь во время тренировок. И вовсе не обязательно - тренировок каратэ. Меня часто спрашивают, зависит ли уровень ма­стерства от количества бревен или кирпичей, которые спортсмен способен разбить одним ударом. Конечно, нет. Это вообще вещи разного порядка. Каратэ - самый чис­тый и благородный вид боевого искусства. Тот, кто хва­стает количеством разбитых досок, кто заявляет, что спо­собен разорвать противника в клочья, очень далек от понимания, что такое каратэ.

 

Учитель

 

Когда я начинал работать в школе, учителя делились на четыре категории. Преподаватели начальной школы, наставники средней школы, лекторы специальных курсов и те, кого называли ассистентами или младшими препо­давателями. Тогда обязательным было лишь четырехлет­нее образование начальной школы. Учителя первой ка­тегории вели занятия первые два года обучения. Более опытные учили детей следующие два года. Самые уважа­емые, учителя высшей квалификации, преподавали специ­альные предметы с пятого по восьмой годы учебы, кото­рые были не для всех обязательными.

Я начинал ассистентом или младшим преподавателем. Но скоро я сдал следующий аттестационный экзамен и стал учителем первых лет обучения. Потом меня пере­вели в Наху, где находилось правительство префектуры Окинава. Этот перевод был явным продвижением по службе. Но в нем меня радовало другое: появилась но­вая возможность уделять больше времени каратэ.

Чуть позже я получил квалификацию учителя следу­ющей категории. Но у меня не было специального обра­зования, а в школах все чаще появлялись выпускники пе­дагогических колледжей. Я понимал, что дальнейшее продвижение по службе не будет скорым и легким. Прошло время. Вдруг мое начальство рекомендует меня на должность преподавателя высшей категории. Я отка­зался. Сейчас объясню, почему. Прими я предложение, мне пришлось бы уехать в дальние районы страны: там не хватало учителей. Это означало длительную разлуку с моими наставниками по каратэ, что для меня было не­приемлемо. Впрочем, на мой отказ могли и не обратить внимания. Этого, к счастью, не случилось. Начальство позволило мне остаться. Как выяснилось, на то были свои резоны. Вновь дело касалось злополучного вихра.

Семьи большинства моих учеников были яростными сторонниками "Партии упрямцев". Шел уже двадцать пя­тый год (!) реформ Мэйдзи - то ли 1891, то ли 1892 - а запрет на вихор все так же нарушали. Мое семейство тоже поддерживало "Упрямцев", и я отлично понимаю, что заставляло других сопротивляться и нарушать правитель­ственный указ. С другой стороны, в Японии шли такие важные, коренные реформы, что возня вокруг вихра каза­лась мне несерьезной, чтобы не сказать крепче.

Министерство Образования, увы, моего легкомыслия не разделяло. Устав бороться с упрямством жителей Оки­навы, чиновники издали новый указ. Он гласил: каждый школьник острова должен состричь вихор незамедлитель­но. Легко сказать. В ответ дети семейств, которые чти­ли традиции и не желали обезображивать головы, тяну­ли время и в школу не спешили. Дошло до того, что детьми их уже назвать было нельзя, а они еще ни разу не переступали школьного порога. Рядом с учителями они выглядели, скорее, соперниками, а не смиренными учениками. К тому же многие из них уже по нескольку лет занимались каратэ - теперь в Окинаве это делали почти открыто. Школьные учителя по-всякому пытались подчинить своей воле "детей". Тщетно. Одна за другой педагогические уловки проваливались.

Пошли на крайнюю меру: учителям, знающим каратэ, предписывалось любым путем "ставить на место" вели­ковозрастных первоклассников, упорно носящих вихор. Ужас. Эти мальчики до сих пор стоят у меня перед гла­зами. Одолеть их было не так уж просто. Сопротивлялись они отчаянно. Но их неизменно хватали и насильно стригли. Смотреть на них не было сил: кулаки сжаты от ярости, в глазах - слезы и ненависть к нам, посягнувшим на символ мужественности. Но недалек был счастливый день, когда все наши "дети" обрились наголо. Безумие вокруг вихра, наконец, кануло в Лету.

Все это время я занимался каратэ, как одержимый. Тре­нировался у многих больших мастеров. Вот их имена. Мастер Каюна, он голой рукой в считанные секунды мог содрать кору с живого дерева. Мастер Тэйоно, один из лучших знатоков кон-фу. Мастер Найигаки, он запомнил­ся мне своей мудростью, глубиной здравого смысла. Ма­стер Матсумура, величайший каратист. О нем я еще рас­скажу подробнее. Только не подумайте, что я отошел от своих первых наставников. Нет! Я проводил с ними все свободное время. У них я учился не только каратэ.

Мастер Азато, скажем, следил за всеми политическими событиями и давал им удивительно точные оценки. По­мню, он как-то сказал: "Фунакоши, попомни мое слово. Как только закончат строительство Транссибирской Магист­рали, над Россией и Японией нависнет угроза войны". Сказал он это за несколько лет до 1904 года, когда враждебность двух стран уже ни у кого не вызывала сомнений.

Политические прогнозы Азато сбывались всегда, каки­ми бы фантастическими и маловероятными они ни казались вначале. Когда сформировалось и приступило к действиям правительство Реставраций Мэйдзи, именно он посоветовал губернатору Окинавы не лезть на рожон, а , сотрудничать с новой властью. Когда вышел указ насчет вихра, Азато был одним из первых, кто подчинился.

Он был прекрасным мастером школы кендо. Хваст­ливость была абсолютно чужда Азато. Но он очень трезво оценивал свою сноровку и технику боя. Я слышал от него однажды: "Если дело дойдет до смертельной схват­ки, вряд ли в этой стране кто-то сумеет одолеть меня". Это была спокойная констатация факта, подтвердившегося в дальнейшем, в поединке Азато с Ясумори Канна, знаменитым в Окинаве мастером боя на мечах.

Канна был огромным человеком с мощной мускула­турой. Его плечи и руки играли бицепсами. Шутили даже, что мускулы плеч у него в два этажа. Человек он был отважный, отчаянный, не знающий страха. Канна очень дорожил своей репутацией мастера боевых искусств. Славился он и богатой эрудицией. Сам изучил класси­ков Японии и Китая. Об исходе их поединка с Азато заключали пари. И многие ставили на Канна.

Наконец, день схватки двух великих мастеров настал. Первым атаковал Канна. Азато, совершенно безоружный, не только ушел от удара, он поставил противника на ко­лени. Все просто ахнули. Потом я спросил у своего учи­теля, как ему удалось такое. Вот, что он ответил. У бес­страшного, неукротимого Канна был свой расчет боя:

главное нагнать страха на противника в самом начале поединка. Страх победе не попутчик. Но если соперник сохраняет хладнокровие, ждет неизбежного промаха в рисунке боя Канна, тот долго не продержится. Так оно и случилось в поединке с моим наставником. Этот урок, как и другие советы Азато, я не пропустил мимо ушей. Со временем он сослужил мне добрую службу.

Вот еще одно из его наставлений: "Представь, что вме­сто рук и ног у тебя лезвия меча". Сам Азато во время боя вел себя именно так. Как-то его спросили, как пра­вильно понимать и наносить удар иппон-кен - сокруши­тельный удар кулаком. Мастер объяснил, показал и ска­зал: "Теперь попробуй на мне". Ученик сделал, как было ведено. В доли секунды его удар был отражен, а кулак Азато уже летел к солнечному сплетению юноши и резко остановился на расстоянии не больше толщины бумаж­ного листа от тела. Стремительность движений была потрясающей. Парень не успел и глазом моргнуть преж­де, чем осознал: удар Азато стал бы смертельным, не остановись мастер вовремя.

Азато внимательно следил за всеми мастерами кара­тэ тех лет и знал о них практически все. Не только имя и адрес. Образование, эрудиция, сильные и слабые сторо­ны техники боя - все это он мог рассказать о каждом из них. Азато любил и часто повторял старинную китай­скую мудрость: "Залог победы в том, насколько хорошо ты знаешь себя и своего противника".

И Азато, и его друг Итосу, оба обладали редким каче­ством. Они не знали, что такое зависть вообще, и успехам других мастеров умели только радоваться. Они часто зна­комили меня со своими коллегами, чтобы я поучился у них тому, в чем те были особо сильны. Поверьте моему опы­ту: не каждый педагог охотно позволит своему воспитан­нику учиться у другого. Это свойственно сильным и муд­рым наставникам. Таким, как Азато и Итосу.

У них я учился скромности и сдержанности. Они ни­когда не бравировали своими удачами, и победами, кото­рыми восхищались все остальные. И восхищались совер­шенно справедливо. Зрелым бойцам эти "юношеские за­бавы" не к лицу, считали мои учителя.

У них было много общего. Их и звали одинаково - Ясутсуне (Азато и Итосу - фамилии). И в то же время они были очень разными. Даже в философских взглядах вообще и на каратэ в частности. Внешне они являли пол­ную противоположность друг другу. Азато - высокий, широкоплечий, с острым, пронзительным взглядом. Вылитый самурай древности. Итосу был среднего роста. Его грудная клетка напоминала пивную бочку. Он носил длин­ные усы, но все равно больше всего был похож на тихого, воспитанного ребенка. Впечатление это было обманчивым: его тело, особенно руки, силу имели необыкновенную. Много раз они с Азато состязались в армрестлинге. Всегда побеждал Итосу.

Тогда в поединках по армрестлингу соперники сжи­мали кулаки и скрещивали руки в запястьях. Их в те годы не перетягивали ремнями, как стало позже приня­то в Токио. Потерпев очередное и неизбежное пораже­ние, Азато не огорчался. Он всегда говорил, что даже двумя руками не сумел бы победить друга.

Итосу был так натренирован, что казался неуязвимым: его тело всегда чувствовало опасность. Как-то он вхо­дил в один из ресторанов Нахи. На него - почему, не знаю - напал довольно крепкий парень. Напал сзади, пы­таясь нанести сильный удар. Итосу даже не обернулся, лишь напряг мышцы так, что кулак отлетел от спины. В ту же секунду мастер схватил руку нахала. Даже не по­вернув головы, Итосу невозмутимо вошел в ресторан, во­лоча за собой парня. Велел перепуганной официантке подать еды и вина. Не отпуская руки "обидчика", мастер отхлебнул вина, а уж потом развернул беднягу лицом к себе. Взглянул ему в глаза, улыбнулся и сказал: "Не знаю, что ты имеешь против меня. Давай-ка выпьем вместе". Не берусь описать выражение лица молодого человека.

Один случай с мастером Итосу стал легендой Окинавы. Жил там один наставник школы каратэ, молодой и дерзкий. Воинственный от природы и страшно гордящийся своей си­лой. У него была омерзительная привычка: подстерегать жертву и нападать в темных закоулках. Многие уже пострадали от него, и он настолько уверовал в свою непо­бедимость, что вздумал проделать свой трюк с Итосу. Ви­димо, молодой человек расчитывал на внезапность атаки.

Как-то ночью он пошел следом за мастером, подкрал­ся и нанес страшный удар в спину. Никакого впечатле­ния. Бугай опешил, потерял равновесие и тут же почув­ствовал мертвую хватку на правом запястье. Попытки выс­вободиться не стоило и предпринимать: о силе рук Итосу ходили легенды. Я, кажется, уже писал о том, что он зап­росто разбивал одной рукой толстую бамбуковую трость.

Но вернемся к событиям той ночи. Итосу продолжал прогулку, волоча за собой любителя острых ощущений, на которого до сих пор и не взглянул. Тот понял, что про­играл - и проиграл по большому счету, - стал молить о прощении. "Кто ты?" - вопрос Итосу звучал беззлобно и мягко. "Меня зовут Сабуре", - ответил молодец. И тут мастер, наконец, удостоил его взгляда: "Вот значит как? Ну зачем же так шутить со стариком?" На этом и встре­ча, и объяснение закончились. Итосу не спеша пошел дальше.

Когда я думаю о своих первых учителях, эпизоды, один другого ярче, всплывают в памяти, как кадры хорошего фильма. Вот сейчас вспомнилось, как по-разному они учи­ли меня каратэ. "Представь, что вместо рук и ног у тебя мечи", - учил Азато. Итосу же твердил: "Тело тренируй так, чтобы оно могло выдержать удар любой силы". Что означало: работать над собой до тех пор, пока тело не станет крепче гвоздя, доводить до совершенства технику и рисунок боя.

Еще вспоминается анекдотичный случай, когда на Ито­су напали бандиты. Бедняги. Они ничего не успели по­нять, как уже всей компанией лежали на тротуаре без со­знания. Очевидец всего этого, поняв, что Итосу ничего не угрожает, кинулся рассказать новость Азато. Тот прервал рассказчика и продолжил за него: "Короче говоря, они все без сознания и лежат лицом вниз". "Откуда вы знаете? Все именно так", - удивидся свидетель. "Я знаю Итосу. Настоящий, уважающий себя каратист никогда не напа­дет сзади. Даже профан в каратэ, который честно ата­кует спереди, потерпев поражение, упадет на спину. От удара Итосу падают только вниз лицом. Будет очень странно, если парни выкарабкаются", - спокойно подыто­жил мастер.

А как-то Итосу проснулся ночью от подозрительного звука: кто-то пытался открыть замок калитки. Мастер бесшумно пошел на звук.

Резким ударом опустил деревянный засов на воротах. Тут же пробил ворота одним движением руки и схватил грабителя за запястье. Теперь давайте рассудим. Каратист пробивает дыру в деревянной доске. Отверстие не мо­жет быть ровным, правильной формы. Вокруг должны образоваться зазубрины, доска начнет крошиться. Но... дыра от удара Итосу оказалась абсолютно круглой. Я могу утверждать это с полной уверенностью: мне расска­зал об этом Азато.

Я всегда был очень внимателен, чувствителен, что ли, к каждому слову одобрения, похвалы моих учителей. И очень благодарен за них. В ответ я совершил обряд, ко­торому советую сделать молодым каратистам сегодня. У алтаря храма я воскурил фимиам всем, кто учил меня, и поклялся никогда не использовать то, чему меня научи­ли, в низких целях. Этой клятве я оставался верен всю жизнь, - что дает мне основание гордиться собой. А дал я клятву давно: я еще не был женат и не имел своих де­тей, и были еще живы мои наставники...

Я любил приходить к ним с моими детьми, еще совсем крошками. Старики радовались и устраивали целые пред­ставления: показывали специальные ката для детей, по­буждали малышей повторить их, вызывали на состязания, всерьез судили детские поединки, объявляли победителя. В награду угощали сладостями всех, и победивших и по­бежденных. Угощения были такие, какие мне тогда были не по карману. Я в те годы мог побаловать сыновей разве что сладким картофелем.

Мастера любили моих детей, относились к ним, как к собственным внукам. Мальчики подросли и стали навещать стариков уже без меня. Также как и я, когда был ребен­ком. Надо ли говорить, что и мои дети полюбили каратэ. Вспоминая прошлое, я понимаю, что и меня, и моих детей - два поколения нашего рода - воспитали два мастера: Азато и Итосу. Где найти слова благодарности? И какие?

 

2. БЕЗ ОРУЖИЯ

 

Важный урок

 

Одним из моих наставников в Окинаве был мастер Матсумура. О нем рассказывают любопытную историю:

он выиграл схватку с сильным соперником, не нанеся при этом ни единого удара. Этот случай знаменит настоль­ко, что стал уже легендой. И все же я расскажу о нем:

он ярче любых слов покажет истинный смысл и назна­чение каратэ.

Все началось в скромном магазине Нахи. Его хозя­ин зарабатывал на жизнь тем, что украшал гравюрами посуду. Было ему за сорок, и он был в расцвете сил:

мощная шея напоминала бычью, под короткими рукавами кимоно выпирали и играли мускулы, лицо здоровяка, брон­зовое, как медь. Этот ремесленник попал в мой рассказ исключительно из-за эпизода с Матсумурой.

Однажды в лавку зашел незнакомец. По нему сразу было видно, что это человек огромного боевого духа. Он был моложе гравера, лет эдак тридцати. Не такой огром­ный, как хозяин лавки, но внешность его запоминалась сразу. Он был высок, не ниже шести футов. Но главное - острый, ничего не упускающий взгляд. Хозяин сразу об­ратил внимание на то, что незнакомец бледен и чем-то огорчен. Чуть хриплым голосом он попросил нанести гра­вюру на мундштук трубки.

Гравер вежливо спросил: "Простите, господин, вы Матсумура, учитель каратэ?"

- Да. А что?

- Как хорошо, что я не ошибся. Я давно мечтаю стать вашим учеником.

- Жаль. Я больше не даю уроков.

- Но вы же тренируете самого главу клана, разве не так? - Настаивал хозяин. - Говорят, вы лучший педагог в мире.

- Да, я учил его. - В голосе мастера звучала досада. - Это было. Но больше я не даю уроков никому - ни ему, ни другим. Сказать честно? Я сыт по горло каратэ.

- Не может этого быть. Каратэ еще никому не надо­едало. А вам - тем более, вам - лучшему из тренеров.

- Толку с того? Плевать мне на все, а на главу клана - в первую очередь. Из-за него я лишился работы.

- Ничего не понимаю. Если вы не тренируете его боль­ше, тогда кто? Кто может сделать это лучше?

- Никто. Потому я и получил эту чертову должность -личный тренер главы клана. Он же никудышний ученик. Не хотел работать совершенно, на технику ему плевать. Как я ни бился, он так и остался бревном - неуклюжим и грубым. Я мог, конечно, отказаться от тренировок. Но был бы ему от этого прок? Я пошел на риск: не особо выбирая выражения, прямо сказал ему, что он слабый боец, объяснил и показал в сотый раз, как и что нужно делать. Потом попросил нанести мне первый удар со всей силы. Он начал с двойного удара - нидан-гери. И сделал это не так уж плохо. Но вы же понимаете, что так бой не открывают. Разве что новичок... А он ведь знал, что про­тивник, я - и опытнее, и сильнее. Я решил на деле пока­зать ему, что такое серьезная ошибка в начале схватки. Вам-то незачем объяснять, что поединок каратистов -вопрос жизни и смерти. Допустил грубую ошибку, и с тобой покончено. Тут ничего не поделаешь. Вы, уверен, знаете об этом. А мой ученик, как выяснилось, нет. Надо было, чтобы он это понял. И я, отбив его удар правой ру­кой, сбил его с ног. Он еще не успел упасть, а я нанес новый удар. Словом, он отлетел ярдов на шесть и, рух­нул на груду камней.

- Он сильно пострадал?

- Плечо. Рука. Нога, в том месте, куда пришелся мой удар. Все вспухло и превратилось в сплошной синяк. - Матсумура помолчал и продолжил. - Он не смог под­няться сам, без помощи.

- Ужас. - Посочувствовал гравер. - И теперь у вас неприятности?

- Еще какие. Мне велели немедленно покинуть дом и не появляться без особого вызова. Наверное, они реша­ют, что со мной делать.

- Но ведь вас простят? Как вы думаете?

- Думаю, нет. Это случилось три месяца назад. И до сих пор - тишина. Говорят, он все еще в ярости, счита­ет меня самонадеянным наглецом. Нет. Да я и не жду уже прощения. Знать бы заранее, ни за что не взялся бы тренировать главу клана. Да что там. Лучше бы я вооб­ще не знал, что такое каратэ.

- Ерунда. - Утешал гравер. - Черные полосы у всех бывают. Но их сменяют светлые. Кстати, если вы без ра­боты, позанимайтесь со мной. Прошу вас.

- Нет. Я покончил с этим. А вам-то это зачем, вам, с вашей репутацией? - Матсумура говорил правду. Гравер слыл мастером боевых искусств и в Нахе, и в Сури.

- Сказать честно? Мне ужасно хочется увидеть, как вы учите.

Что взбесило Матсумуру? Интонация гравера? Или по­казалось унизительным тренировать какого-то ремеслен­ника после главы клана? Не знаю. Но мастера как под­менили.

- Ты что, не понял, дубина? Сколько раз повторять: Я НИКОГО НЕ ЖЕЛАЮ ОБУЧАТЬ КАРАТЭ.

- Что ж, - тон гравера стал холодным. - Вы отказы­ваетесь давать мне уроки. Это ваше право. Но в поедин­ке, надеюсь, вы не откажете?

- Что? - насмешливо спросил мастер. - Ты хочешь драться со мной? Со мной?

- А почему нет? В схватке нет сословных различий. Тем более, вы уже не являетесь личным тренером гла­вы клана. Значит, его разрешение на бой не требуется. Не сомневайтесь: я сумею поберечь и руки, и ноги. - Теперь гравер говорил уже явно высокомерно.

- Говорят, ты неплохо владеешь каратэ. Правда, я не знаю, насколько. Не слишком ли далеко ты заходишь? Дело не в том, убережешь ли ты руки и ноги. Поеди­нок - это вопрос жизни и смерти. Ты готов умереть?

- Жажду этого. В честном бою с вами.

- Буду рад оказать услугу. Предвидеть будущее нам не дано. Но есть старинная пословица. Когда дерутся два тигра, одному суждено быть израненным, другому - по­гибнуть. Так что, победишь ты или нет, не надейся вер­нуться домой целым. Решай, где и когда.

Гравер предложил в пять утра назавтра. На том и по­решили. Местом поединка выбрали кладбище у дворца Кинбу, сразу за замком Тама.

Ровно в пять оба были на месте. Расстояние между противниками было порядка двенадцати ярдов. Первым двинулся гравер и сократил расстояние примерно на по­ловину. Он выбросил вперед левую руку и занял пози­цию гэдан, кулак правой руки был прижат к бедру.

Матсумура поднялся с большого камня - до сих пор он сидел - и стоял лицом к противнику в позиции сизентай, положив подбородок на плечо.

Поза мастера сбила с толку его соперника. Он не по­нимал, что происходит: Матсумура стоял так, будто и не собирался защищаться, был весь открыт для любого уда­ра. Гравер решился атаковать. В тот же миг Матсумура широко открыл глаза и пристально посмотрел в глаза сопернику. Того будто ударило молнией, он упал. Матсу­мура не пошевелил ни одним мускулом. Он стоял на прежнем месте, в той же позе - совершенно открытый для удара.

Пот заливал лицо гравера, ладони стали влажными, сердце бешено колотилось. Он присел на камень. "В чем дело? - он бормотал про себя. - Откуда пот? Что с сердцем? Оно вот-вот выскочит... А мы еще не обменя­лись ни единым ударом..." Тут раздался голос мастера:

- Эй. Вставай. Восходит солнце. Вставай с ним вме­сте.

Теперь стояли оба. Матсумура не изменил положения. Гравер же был полон решимости нанести первый удар. Он двинулся в сторону противника. Вот между ними уже десять ярдов, затем восемь,.. шесть... четыре. А дальше... он не мог сделать ни шага. Какая-то странная сила, ка­залось, сверкала в глазах Матсумуры и не давала поше­велиться его сопернику. У того глаза потускнели, он стоял в трансе и не мог отвести взгляда от глаз мастера. Ка­кое-то звериное чутье подсказывало: отведи он взгляд, произойдет что-то страшное.

Надо было что-то делать. Но что? Внезапно у гравера вырвался крик: "КИЙЯ!!!" Боевой клич прозвучал, как "Ой-ёй-ёй...", разнесся по всему кладбищу и эхом отозвал­ся в горах. Матсумура не пошевелился. В ужасе гравер отпрянул назад.

Мастер улыбнулся:

- Что с тобой? Почему не нападаешь? Одним криком бой не выиграешь.

- Ничего не пойму, - отвечал гравер. - Я еще ни разу не проигрывал. Но сейчас...

Он помолчал, поднял лицо и тихо сказал:

- Давайте начнем. Исход уже ясен, но давайте покон­чим с этим. Иначе я перестану уважать себя. Это хуже смерти. Предупреждаю вас, я начну бой с сутеми.

Это означало, что он будет биться до конца.

- Идет. Начинай. - Ответил мастер.

- Простите, если можете, - произнес гравер, принимая атакующую стойку. И тут раздался крик Матсумуры. Его противник услышал в нем раскаты грома. Он остолбе­нел. Теперь голос мастера сделал с ним то, что чуть рань­ше делали глаза. Двигаться он не мог. Попытался было в последний раз собраться с силами и все же атаковать, но вместо этого упал на колени, признавая поражение. В нескольких шагах от него стоял Матсумура, лучи солн­ца над его головой казались сиянием, нимбом. Он напо­минал божество, которое в древности побеждало демо­нов и драконов.

- Сдаюсь! - закричал гравер. - Сдаюсь!

- Что?! - раздался голос Матсумуры. - Это детский лепет, а не слово самурая!

- Я - полный дурак, что осмелился вызвать Вас, - про­шептал гравер, поднимаясь с земли. - Все было ясно с самого начала. Я посрамлен. Я не смел состязаться с Вами.

- Вовсе нет, - мягко сказал Матсумура. - Твой бое­вой дух достоин восхищения. Думаю, техника - тоже. Если бы мы вступили в бой, вполне возможно, что ты победил бы.

- Вы льстите мне, - упрямился гравер. - О каком боевом духе Вы говорите? Когда я просто смотрел на Вас, я уже ничего не мог сделать. Одни Ваши глаза наводи­ли ужас.

Голос Матсумуры совсем потеплел:

- Так было, - сказал он. - Ты был полон решимости победить, а я решил, что умру, если проиграю. Вот и вся разница между нами.

- Послушай, - продолжил мастер, - вчера, когда я при­шел в твою лавку, я был страшно зол и подавлен всей этой историей с главой клана. Когда ты бросил мне вы­зов, я разозлился еще больше. Но стоило нам условить­ся о времени и месте, вся злость вдруг прошла. До меня дошло, что я озабочен какой-то ерундой - прав я или нет в случае с этим главой клана, вернут ли мне прежнюю должность... Ведь больше всего меня волновало именно это. И влияло на мою жизнь, на меня. На деле же, чело­век - лишь временное сочетание Пяти Законов и Пяти Элементов. Приходит время, и они распадаются, вновь ста­новятся землей, водой, воздухом, огнем и ветром. Если понимаешь мимолетность, мгновенность жизни, понимаешь и то, что в ней нет места мелочности. Человеческое су­щество, как трава и деревья, часть мироздания, физическое проявление духа Вселенной. Для него не существует на­чала и конца жизни. Если ты ничем не связан, ты свобо­ден. И нет страха. Вот и все.

Мастер умолк. Молчал и гравер. Он осмысливал бес­ценный урок, который только что получил. Он многим рассказывал об этом случае. Не стыдился своего пора­жения. А о Матсумуре говорил всегда с восхищением. Все предложения с восклицательным знаком.

Вы хотите знать, что стало с мастером? Глава клана, конечно же, остыл и учтиво просил Матсумуру простить его и вернуться к обязанностям своего личного тренера.

 

Неувековеченная история

 

До нас не дошли письменные свидетельства ранней ис­тории каратэ. Мы не знаем, как и почему оно появилось, как развивалось. Можно судить об истоках каратэ по ста­ринным легендам. Но они дошли до нас только в уст­ном изложении и, как и положено легендам, грешат вы­мыслом и неточностями.

Я уже писал о том, что в первые годы реформ Мэйдзи - я тогда был ребенком - каратэ запрещали. Трени­ровались тайно и, разумеется, не существовало никаких додзё. Не было и профессиональных тренеров. Мастера каратэ имели учеников, но очень немного, и это держалось в строжайшей тайне. И учителя, и воспитанники встре­чались на тренировочных площадках только "из любви к искусству" в прямом и переносном смысле слова. На жизнь мастера каратэ зарабатывали иначе, кто как мог. У мастера Азато я, например, был единственным учени­ком. У Итосу, кроме меня, тренировалось два-три юноши.

Не было педагогов-профессионалов, не было учебни­ков по технике боя. Я, как человек, рожденный на свет проповедовать Каратэ-до, могу об этом лишь сожалеть. В своей книге я не ставлю задачи восполнить или испра­вить это положение вещей. Нет, я просто хочу восстано­вить то, что помню: рассказы моих учителей, легенды, которые слышал от них и которые до сих пор живы в Окинаве. Правда, память моя не всегда надежна, и я могу внести свою лепту в вереницу заблуждений. Но изо всех сил буду стараться, чтобы этого не случилось. И все же предупреждаю: я мало знаю о том, как появилось и раз­вивалось каратэ в Окинаве. Делюсь с читателем тем, что знаю.

Говорят, Наполеон вспоминал о стране в Восточной Азии, народ которой никогда не имел никакого оружия. У меня почти нет сомнений в том, что он имел в виду острова Рюкю, сегодняшнюю территорию префектуры Окинава. Видимо, это и есть родина каратэ. Там оно впер­вые появилось, развивалось и стало популярным: закон островов запрещал носить оружие.

История подтверждает, что эти запреты существова­ли в действительности: первый вышел в свет почти пять столетий назад, второй - на двести лет позже. Перед тем, как издали первый, Рюкю разделились на три враждую­щих королевства: Чузан, Нанзан и Хокузан. Монарху Чузана Сёхаши удалось объединить все три государства. Он-то и издал указ, запрещающий жителям островов но­сить оружие. Вето налагалось даже на старые, негодные к бою мечи. Владыка собрал в столице Сури лучших де­ятелей науки и политики всех трех королевств. Новое централизованное правительство состояло из людей та­кого уровня. И подобному составу власти суждено было продержаться следующие двести лет.

В 1609 году правящий король династии вынужден был вооружить армию: на острова напали войска Симазу, даймё Сатсумы - сегодня это префектура Кагосима. Воины Рюкю были одинаково отважны и благородны в бою с самураями Сатсумы. Те же славились бесстрашием и во­енным мастерством во всей Японии. Первые бои выиг­рали войска Рюкю. Но внезапная высадка на берег новой армии Симазу решила судьбу островов и их владыки. В войне победили захватчики, король Рюкю сдался.

Симазу заново ввел запрет на оружие, и многие жи­тели Рюкю - в основном из класса шизоку - стали тай­но отрабатывать технику самообороны, где единственным оружием были руки и ноги. Что это была за техника, можно только гадать. Наверняка известно следующее:

много веков подряд Окинава вела торговлю с народом провинции Фукайен (Южный Китай). Вероятно, оттуда появился на островах кэмпо (кулачный бой).

Каратэ в том виде, который существует сегодня, име­ет много общего с кэмпо. Вначале его называли "окинаватэ". Когда я был маленьким, как старшие в разговоре упоминали слова "каратэ" и "окинаватэ". Тогда я думал, что "окинаватэ" - древнее боевое искусство Окинавы, а каратэ - китайский вид боя. Другими словами, я уже видел разницу между ними.

В годы запрета на оружие из Сатсумы на острова то и дело приезжали проверяющие. Они должны были убе­диться в том, что указ строго соблюдается. Нечего удив­ляться, что каратэ - а его приемами легко убить челове­ка голыми руками - стало нелегальным. Помните, как его запрещали в первые годы реформ Мэйдзи. Видимо, древ­ний указ крепко засел в генетической памяти.

Когда я любуюсь народными танцами Окинавы, я вижу, как похожи многие движения каратистов на танцевальные па. Знаете почему? Думаю, из соображений вынужденной конспирации: каратэ было под запретом, тренироваться негде, а надо и хочется. Вот и отрабатывали технику в танце, тем самым мороча голову властям. Понаблюдайте внимательно за исполнителями народных танцев Окина­вы, и вы увидите, что они отличаются от танцев других островов Японии. У танцоров Окинавы - и у мужчин, и у женщин - движения рук и ног куда энергичнее. Даже начало и конец танца напоминают начало и конец ката каратэ.

"В каратэ бой начинается и заканчивается вежливо" -в этих словах суть боевого искусства. В Окинаве же, как нигде, веками чтили все формы этикета. Чтили и горди­лись этим.

Знаменитые ворота замка Сури называют "Врата Учти­вости". Когда настало время Реставрации Мэйдзи, и ост­ров Окинава сделался префектурой, и ворота, и сам замок стали национальными сокровищами. Увы, замка Сури больше нет: его разрушили при битве за Окинаву незадолго до Второй Мировой войны. По иронии судьбы на том самом месте, где когда-то стояли "Врата Учтиво­сти" - символ мира, сейчас находится военная база США. (После того, как это было написано, замок восстановили в первоначальном виде).

 

От "китайской руки" к руке "пустой"

 

Японский язык трудно выучить. Понимать его тоже не просто: разные вещи и понятия могут иметь одинаковое название, а одно и то же может называться по-разному. Все зависит от контекста и ситуации. Слово "каратэ" - яркий тому пример. "Тэ" означает "рука", "руки". А "кара" имеет два значения: первое - "пустой", второе - "китайский". Значит слово полностью можно перевести и "пустая рука", и "китайская рука". И как в таком случае правильно на­звать боевое искусство?

Точного ответа нет. До того, как я переехал из Оки­навы в Токио (начало 20-х годов), "китайская" подразу­мевали чаще, чем "пустая". Это, впрочем, вовсе не значит, что назвать каратэ "китайская рука" правильнее.

В Окинаве слово "каратэ" было в ходу. Но чаще ис­кусство боя называли просто "тэ" или "буши но тэ", что в переводе значит "руки воина". А вот насчет того, ког­да "тэ" превратилось в "каратэ" в наречии жителей Окинавы, у меня есть только предположения. Ведь не существует никаких письменных материалов, дающих хотя бы намек: что все-таки имелось в виду - "китайс­кая рука" или "пустая рука"? Окинава была веками свя­зана с Китаем, находилась под сильным влиянием сосе­дей. Все, что привозилось оттуда, считали самым модным, самым лучшим. Так что, скорее, все же "китайская". Хотя, повторяю, это всего лишь предположение и, вполне воз­можно, ошибочное.

Вернее было бы назвать два вида боевого искусства Окинавы тех лет "Суритэ" и "Нахатэ" - так именовались школы двух направлений каратэ. Особенности "китайской руки" пришлись японцам больше по вкусу. Может, поэто­му и стали считать, что каратэ - это разновидность китай­ского кэнпо. Многие и сейчас уверены в этом. Они за­блуждаются. Сегодняшнее каратэ не имеет ничего обще­го с древним искусством кэнпо в Китае.

Поэтому я не думаю, что "китайская рука" - правиль­ная интерпретация названия каратэ Окинавы, хотя имен­но он был в ходу многие века. Через несколько лет после переезда в Токио я открыто высказал свою точку зрения, которая не совпадала с традиционной. Это случилось, ког­да в университете Кейо группа ученых занялась иссле­дованием каратэ. Тогда я и предложил переименовать его и называть "Дай Ниппон Кэмпо Каратэ-до", что приблизи­тельно переводится так: "Великая Японская Техника кулач­ного боя безоружного образца (пустой рукой)". Так из "ки­тайской" рука превратилась в "пустую" (безоружную).

Правда, и в Токио, и в Окинаве мне возражали отча­янно. Я нажил немало если не врагов, так противников, но от своего не отступился. Мою правоту доказало вре­мя. Молодые каратисты сегодня очень бы удивились, скажи им, что искусство, которому они служат, имеет отношение к чему-то китайскому.

"Кара" в значении "пустая" куда больше соответству­ет и характеру, и смыслу каратэ. Во-первых, сразу ясно, что искусство самозащиты не допускает никакого ору­жия: только босые ноги и пустые руки. Во-вторых, насто­ящий каратист не просто совершенствует технику дви­жений, он достигает внутреннего состояния, при котором и сердце, и мысли его свободны (пусты) и готовы при­нять и понять любое движение Вселенной.

В буддистских старинных рукописях мы находим сло­восочетания "Шики-соку-зе-ку" и "Ку-соку-зешики", что дословно означает "пространство пустоты (свободы)" и "все - пустота (свобода)". В обоих случаях есть слово "ку", синоним "кара".

Боевых искусств много и разных: дзю-до, стрельба из лука, битва копьями, нунчаки. А конечная цель каждого из них та же, что и в каратэ. Буддисты и я вместе с ними убеждены, что она - свобода, пространство, из которых рождается все живое в этом мире. И я очень щепети­лен в том, насколько правильно и точно называют искус­ство, которому я отдал всю жизнь. Я мог бы еще много и долго рассуждать о слове "кара" в смысле "пустая", но книжное пространство имеет пределы, и на лингвистику и философию больше нет места. Поэтому ограничусь тем, что сказал, и не стану залезать в дебри. Я уделю этому больше внимания в следующей книге - "Каратэ-до Кё-хан: Слово Мастера".

Добившись изменения названия своего искусства, я не успокоился и поставил перед собой новые задачи. В меч­тах я видел каратэ обязательным предметом, которому учат в школе, и засел за работу: обдумывал, "пробовал на вкус" каждое упражнение, искал, как упростить его. Меняются времена, меняется мир вокруг, значит должно меняться и боевое искусство. Каратэ, которому учат сегод­ня, совсем не то, каким было всего десять лет назад. А о том, которому я учился в Окинаве, и говорить нечего.

Не существовало никогда и не существует сейчас же­стких и строгих правил в ката каратэ. Они менялись и меняются с течением времени. Даже разные мастера ис­полняют и учат им по-разному. Главное в каратэ, как виде спорта, включенного в программу физического вос­питания, - простота. Оно должно быть по силам юным и старым, мальчикам и девочкам, мужчинам и женщинам.

Следующее мое достижение - реформа в терминоло­гии каратэ. Уже в Токио я написал книгу "Кэмпо Рюкю:

Каратэ". Ее опубликовало издательство Бакиоса в 1922 году. Тогда еще каратэ привычно именовали "китайской рукой", а названия ката, которые описывались в книге, имели языковой корень старой речи Окинавы: Пинан, Найфанси, Синто, Бассай, Сейсан, Дзиттэ, Дзайон, Сансин и так далее.

Фактически, это были названия, которые учил я сам давным давно. До сих пор никто даже приблизительно не знает откуда они взялись. Произносить их оказалось сложно. Переименовав каратэ из "китайской руки" в "руку пустую", я стал давать другие названия и ката. Принцип был прост: легкость в произношении для япон­цев. Сегодня моими названиями пользуется весь мир: Тэн но Ката, Чино Ката, Хито но Ката, Эмпи, Ганкаку, Хангэт-су, Мэйкио, Хаккё, Кайюн, Шото, Шоин, Хотаку, Шокийё и т.д. Я не обольщаюсь и понимаю, что названия эти не веч­ны. Изменятся времена, изменится мир, и появятся дру­гие названия. Итак снова и снова, как и должно быть.

 

Каратэ-До одно, других не бывает

 

Сегодня, как никогда, существует много противореча­щих друг другу школ Каратэ-до. Меня это тревожит. Едва ли будущему искусству боя подобное разнообразие пой­дет на пользу.

В старой Окинаве было две школы - Нахатэ и Суритэ. Их связывали с двумя направлениями в китайском кэнпо: Вутанг и Шорин. Расцвет этих видов спорта был длительным, его наблюдали представители трех правящих династий - Юань, Мин и Цин. Родоначальником школы Вутанг считают некого Чанга Санфенга. А основателем второго направления - Шорин - был, говорят сам Дарума (Бодхидхарма), основоположник Дзен Буддизма. Обе шко­лы пользовались огромной популярностью и их воспитан­ники часто давали показательные выступления.

Вот что рассказывают легенды. Название Вутанг по­шло от имени горы в Китае, на которой, по преданию, родился этот вид спорта. Шорин - японское произноше­ние слова "Шаолинь". Так назывался храм китайской провинции Хунан, где Дарума проповедовал путь Будды. По одной из версий, его последователи не имели себе рав­ных в физической подготовке. Требования к трениров­кам были невероятно жесткими. В конце занятий многие буквально падали от изнеможения, тогда им велели на рас­свете следующего дня все начинать заново. Физически­ми нагрузками они добивались такого внутреннего состо­яния, при котором сердце и мысли открыты и готовы принять и последовать пути Будды. Такая метода трени­ровки - разновидность кэнпо. Она известна, как Шорин (Шаолинь). Иногда человек склонен принимать легенду за исторический факт. Это тот самый случай. У меня нет сомнений в том, что китайский кэнпо действительно пе­ресек море и попал в Окинаву. Где слился с местным стилем кулачного боя. Это соединение и дало начало, тому, что сейчас мы зовем каратэ.

Прежде две китайские школы кэнпо связывали со школами Окинавы Сорин-рю и Сорей-рю. Время, увы, скрыло от нас характер и степень этого родства. Что в той же мере относится и к школам Суритэ и Нахатэ.

Наверняка известно вот что. Техника школы Сорей подходила людям крупного телосложения и большой силы. Школа Сорин, напротив, привлекала людей помень­ше и послабее. Обе они имели и преимущества, и недо­статки. Сорей, в основном, учила действенным приемам самозащиты, но ей явно не хватало маневренности, кото­рой славилась школа Сорин. Современное каратэ унасле­довало сильные стороны каждой из них.

Но вернусь к тому, с чего начал эту небольшую гла­ву. В Каратэ-до нет и не может быть разных школ и на­правлений. Мне известны тренеры, которые нескромно заявляют об открытии новых неординарных ката. Они желают быть основателями "школ". И таких, к сожале­нию, хватает. Я категорически против попытки подобного разделения. Наоборот, я уверен: все школы должны объе­диниться. Тогда Каратэ-до пойдет старым добрым путем, цель которого - служить будущему человечества.

 

Моя жена и каратэ

 

Я уже писал о том, что мои предки были из класса сизоку. Дед по отцовской линии - Гифуку - известный по­следователь учения Конфуция, как и все его единомыш­ленники, не знал финансовых забот: у него было так мало денег, что тревожиться о них не стоило. Это, впрочем, не мешало главе клана испытывать к моему деду искреннюю симпатию и привязанность. Ему была оказана высокая честь: обучать овдовевших дочерей главы основам Кон­фуцианской этики. Частные уроки давались в самом Кунтоку Дайкун Готэн. Это дворец, в котором жили дамы высокого и благородного происхождения, и где со­вершались богослужения в память о предках великого рода. Мужчинам вход в эту женскую обитель был за­крыт. Исключение делалось для моего деда.

Когда Гифуку постарел и давать уроки уже не мог, он ушел в отставку. В награду ему был дарован прекрас­ный дом рядом с дворцом. В годы реформ Мэйдзи деда тоже не забыли и выплатили крупную сумму денег. После его смерти и дом, и деньги унаследовал мой отец. Что было не лучшим решением: медленно, но верно мы лишились всего.

Я не похож на отца. Он был высок и красив, прекрас­но владел искусством боя с шестом - бёдзютсу, дивно пел и танцевал. Но отец мой имел слабость: у него слу­чались тяжелые и длительные запои. Видимо, это и по­мешало ему сохранить дедово наследство. Когда я был ребенком, у нас не было собственного дома. Семья сни­мала его.

Из-за нашей бедности я не мог жениться вовремя. Это случилось, когда мне было за двадцать. В те годы в Оки­наве принято было заводить семью раньше. В школе я получал "по-царски": целых три иены в месяц. На это приходилось содержать не только жену и себя самого, но родителей и дедов с бабками. Учителям не позволялось иметь приработок на стороне, не разрешались и сверх­урочные работы в школе. Да и некогда было: я полнос­тью отдавался занятиям каратэ. Это давало радость, удов­летворение и не приносило ни гроша.

В те годы считалось обычным делом, когда семья из де­сяти человек жила на три иены в месяц. Нам это удава­лось исключительно благодаря стараниям моей жены. По­здно ночью ее часто можно было застать за ткацким стан­ком, а платили ей копейки: шесть сен за рулон. До рассвета она была уже на ногах и отправлялась на маленькое поле, где выращивала овощи. Шла к нему пешком, а путь был не близким - больше мили. Бывало, и я помогал ей. Но тогда считали неприличным учителю школы копаться в огороде рядом с женой. Поэтому я ходил с ней не час­то. А когда ходил, надевал огромную шляпу с широкими полями, чтобы меня не узнали.

Я все время спрашивал себя, когда же моя жена спит. Но ни разу не слышал от нее ни слова упрека или жа­лобы. Она никогда не намекала, что хорошо бы мне не тратить каждую свободную минуту на тренировки, а най­ти какое-нибудь доходное занятие. Нет, она как раз по­ощряла меня, увлеклась каратэ сама и часто ходила по­смотреть, как я тренируюсь. Я уж не говорю о показатель­ных поединках. Уставала она страшно. Женщины в таких случаях просят кого-то из домашних сделать им массаж рук и ног. Только не моя жена. Знаете, что она делала? Уходила подальше от дома и выполняла ката каратэ. Постепенно ее движения стали по-настоящему мастерс­кими.

В те дни, когда мне не надо было идти к Азато и Итосу, я занимался во дворе своего дома. Несколько подростков, живших по соседству и не раз наблюдавших, как я тре­нируюсь, как-то попросили меня позаниматься с ними. Я был на седьмом небе. Бывало, мне приходилось задержи­ваться в школе, тогда ребята начинали без меня, а моя жена похваливала их и мягко поправляла ошибки. Она до­стигла полного мастерства и понимания искусства кара­тэ. И добилась этого как-бы невзначай: наблюдала за тем, как тренируюсь я, и время от времени с помощью опре­деленных упражнений снимала усталость.

За аренду дома мы платили пять сен в месяц. Сум­ма для тех лет солидная. По соседству с нами жили тор­говцы и рикши. Кто торговал домашними шлепанцами, кто - гребешками, кто соевой - закваской, которую в на­роде называли тофу. Застолья в нашем квартале были частыми, а подпитие - верный путь к ссоре.

В такие моменты о моей жене вспоминали сразу: она умела быстро всех примирить. Ей это легко удавалось, даже если дело доходило до потасовки. С чем, поверьте, справится не каждый силач. Она никогда не прибегала к насилию. Теперь я понимаю, что моя жена обладала редким даром: она умела убеждать. Вообще ее любили. Дома - за трудолюбие и бережливость. Соседи - за спо­собности миротворца. Дети - свои и чужие - видели в ней мастера каратэ. Того, который всегда рядом.

 

Конец секретам и тайнам

 

В первый, а может, во второй год этого столетия к нам в школу нагрянул Синтарё Огава, проверяющий системы образования префектуры Кагосима. Конечно, мы во всю старались показать "товар лицом". Устроили и показатель­ные выступления юных каратистов. Они, казалось, произ­вели на инспектора большое впечатление. Только спустя время я узнал, что в отчете Министерству Образования Окинавы господин Огава откровенно восхищался нрав­ственностью и целомудрием боевого искусства. Это дало долгожданный результат: каратэ внесли в учебные про­граммы средней школы и специальной мужской школы. Правда, только в префектуре Дайиси. Но ведь это было началом. Искусство боя, которому я учился в тайне, нако­нец, стало легальным и даже получило одобрение Мини­стерства Образования. Я не знал, как отблагодарить Огаву. И решил посвятить все свое время и силы пропове­дованию искусства, которое стало главным в моей жизни.

Как только каратэ включили в школьную программу, его судьба резко изменилась. Самые разные молодежные организации, в том числе и начальная школа, сделали ис­кусство самозащиты одним из учебных курсов физичес­кого воспитания. Ко мне постоянно приходили за сове­том люди разных профессий и социального происхожде­ния. Мои учителя - Азато и Итосу - дали добро на то, чтобы я официально объявил набор учеников в секцию каратэ, которой буду руководить сам. Я до сих пор помню смешанное чувство радости и робости, когда стоял лицом к лицу перед своим первым классом.

Несколько лет спустя адмирал Рокурё Ясиро - тогда он был капитаном - причалил к ближайшему порту спе­циально затем, чтобы побывать на показательных выступ­лениях, которые давали мои ученики начальной школы. Он пришел в такой восторг, что немедленно отдал распо­ряжение: всем членам своей команды, во-первых, обяза­тельно посмотреть, как работают мои дети, а во-вторых - тут же приступить к занятиям каратэ. Думаю, моряки тогда впервые увидели выступление каратистов.

Дальше больше. В 1912 году Первая Имперская Мор­ская Флотилия под командованием адмирала Дэва заш­ла в бухту Сёдзо. Команда неделю прожила в общежи­тии средней школы Дайиси с целью следить за трениров­ками и брать уроки самим. Благодаря энтузиастам - Ясиро и Дэва - о каратэ заговорили в Токио. Хотя там еще мало знали об этом неповторимом искусстве без­оружного боя. Прошло еще десять лет, прежде чем ка­ратисты Окинавы отправились в столицу Японии, что­бы учить ее жителей своему мастерству.

В 1921 году принц правящей династии (ныне - импе­ратор) по пути в Европу заехал в Окинаву. Капитан ко­рабля, на котором путешествовал принц, был родом из Окинавы. Думаю, именно он предложил будущему прави­телю посмотреть показательные поединки каратистов. Все мигом организовали. Я же был удостоен высокой чести устроителя и судьи соревнований. Прошло много лет, но я все еще помню, как мы радовались и волнова­лись тогда. Позже мне рассказали, как отозвался принц о визите в Окинаву. Его восхитили три вещи: красота природы, скульптура дракона, из которой бьет вода в Вол­шебном фонтане замка Сури, и каратэ.

Незадолго до визита принца в Окинаву я оставил ра­боту в школе. Может показаться странным, но причиной стало мое продвижение по службе. Начальство назначило меня директором школы одного из отдаленных островов архипелага. Я же не мог уехать: моя мать была очень стара и почти не поднималась с постели. Ухаживать за ней, кро­ме нас с женой, было некому. Поэтому я и отказался от почетной должности. Так подошли к концу почти трид­цать лет жизни в школе. Правда, мне повезло. Я сохра­нил связь с системой образования в Окинаве. По сове­ту директора публичной библиотеки Соко Макайна и главного редактора "Окинава Таймз" Бакумонто Суеёси я основал Общество Поддержки Студентов Окинавы и стал во главе его. Одновременно мне удалось создать еще одну ассоциацию - "Духовность Боевых Искусств". Так я и шел своим путем, путем совершенствования и про­поведования Каратэ-до.

 

3. КАК ГОТОВЯТСЯ К ЖИЗНИ

 

Против тайфуна

 

Наверное, не очень прилично самому рассказывать о подвигах юности. Поэтому здесь я процитирую Юкио То-гава, автора, который, в отличие от меня, не погрешит против скромности своим рассказом. От себя добавлю: история эта совершенно правдива. В ней два действую­щих лица - тайфун и ваш покорный слуга. Иной чита­тель может подумать, что я сумасшедший. Пусть так, мне не обидно. 

Итак, вот что пишет Юкио Тогава: 

"Небо было черным. Откуда-то сверху обрушивался ветер такой силы, что сносил все на своем пути. Огром­ные ветви могучих деревьев ломались легче сухой соло­минки. В воздухе металась пыль и галька, больно раня лицо.

Окинаву называют островом тайфунов. Силу и сви­репость этих тропических ураганов трудно передать сло­вами. Они обрушиваются на остров, несут беду и разру­шения, увы, регулярно и часто - каждый год, в так на­зываемый сезон штормов. Поэтому дома Окинавы низкие и очень крепкие. Их окружают высокими стенами из кам­ня. Черепицу на крышах скрепляют известковым раство­ром. И все же ветры бывают сильнее. Иногда скорость воздушного потока достигает ста миль в час, тогда никакие предосторожности не помогают - дома дрожат и жалобно скрипят, похоже, что стонут.

Помню, как-то во время бедствия все жители Сури по­прятались в домах. Они молились, чтобы тайфун прошел поскорее и не принес много бед. Впрочем, я не совсем прав: не все сидели по домам. Один молодой человек залез на крышу дома в Ямакавасо и был намерен сра­зиться с тайфуном.

Каждый, кто видел бы одинокую фигуру, решил бы, что парень спятил. В одной набедренной повязке он стоял на скользкой черепице крыши. Единственное оружие защи­ты от стихии - татами в руках. Должно быть, он уже не раз падал с крыши на землю: к телу поприлипали комья грязи.

Лет ему было около двадцати, может, и меньше. Не­высокий - чуть выше пяти футов, - но крепкий: могучие плечи, жесткие, рельефные бицепсы. Прическа как у борца сумо: на голове вихор и серебряная заколка - призна­ки благородного происхождения.

Впрочем, важно не это. Видели бы вы его лицо. Странный блеск в глазах, брови вразлет, кожа цвета меди. При каждом новом порыве ветра он стискивал зубы и излучал энергию невиданной силы. Он напоминал стра­жа мифического королевства Дэвов. Вот он пригнулся, а татами поднял навстречу беснующемуся ветру. Поза впе­чатляла. Он как будто сидел верхом на лошади. Каждый, кто знает каратэ, увидел бы сразу: юноша принял стой­ку наездника - самую устойчивую позу в бою. И тут я понял. Он пользуется силой тайфуна, шлифует технику, накачивает мощью тело и дух. Новый порыв ветра - могучий, страшный. А парень стоит спокойно, даже не покачнулся".

 

Встреча с гадюкой 

На острове Окинава водится лесная гадюка, очень ядо­витая. На местном наречии ее называют хабу. Сейчас, к счастью, укус этой змеи не так опасен, как в годы моей юности. Тогда спасти жизнь можно было только ампута­цией руки или ноги - того места, куда укусила тварь. Сегодня уже есть сильное противоядие, но его надо вво­дить немедленно. А лучше всего не встречаться с хабу, крупные особи которой бывают шести и семи футов в длину.

Как-то ночью - до того, как появилась сыворотка - я шел к дому мастера Азато на занятия. Было это уже спустя несколько лет после моей женитьбы, и меня сопро­вождал старший сын, ученик начальной школы. Мальчик нес небольшой фонарь, которым освещал путь.

Мы проходили мимо старинного храма Богини Мило­сердия. В сегодняшней Японии её называют Каннон. Вдруг я заметил что-то на середине дороги. Мне показа­лось, это лошадиный помет. Но я ошибся: "оно" шевели­лось и явно собиралось сразиться с нми.

Когда сын увидел ее глаза - ненавидящие и блестя­щие, а фонарь осветил острый раздвоенный язык, сына ох­ватил животный ужас. Он закричал и прижался ко мне в поиске защиты. Я быстро прикрыл ребенка спиной, за­брал фонарь и стал медленно раскачивать им влево-впра­во. При этом не спускал глаз с гадюки. Сказать, долго ли это продолжалось, мне трудно. Наконец, змея скольз­нула в темноту и скрылась на картофельном поле. Лишь тогда я смог рассмотреть ее: она была очень длинная и толстая.

Разумеется, я и раньше видел хабу. Но до той ночи ни разу не видел, как они свиваются, собираясь драться. Как всякий житель Окинавы, я знал их повадки: никогда бы хабу не уползла так покорно, даже не попытавшись на­пасть. Поэтому я шел осторожно, держа фонарь впереди: я чувствовал, она где-то рядом.

И не ошибся: в свете фонаря снова блеснули ее зас­тывшие глаза. Она устроила мне засаду и выжидала удоб­ный момент для нападения. К счастью, на этот раз рас­качивающийся свет фонаря подействовал сильнее: гади­на уползла восвояси. Попытки напасть на нас не было, как и в первый раз.

Эта змея дала мне стоящий урок. Уже подходя к дому Азато, я сказал сыну: "Ты уже знаешь, как настырны и упорны хабу. В этот раз опасности не было. Похоже, наша змея знакома с тактикой каратэ. Когда она уползла в пер­вый раз, это не было бегством: она готовилась к нападе­нию. Эта гадюка хорошо понимает смысл и суть каратэ".

 

Победить, не вступая в бой

 

Мне хочется вспомнить два эпизода, которые помогут читателям разобраться в истинной сути Каратэ-до. Оба они произошли в сельской местности Окинавы, и оба до­казывают: можно победить, даже не вступая в бой.

Первый случай имел место на юго-западной дороге Сури, которая ведет к вилле губернатора - Осайа Готэн. На территории виллы находится чайный домик, постро­енный на старинный лад с дивным видом на Тихий Оке­ан. Губернатор любил по вечерам отдыхать здесь с же­ной и детьми.

От Сури до виллы было больше мили. Но путь не пу­гал: дорога вымощена камнем, вдоль нее - высокие, кра­сивые сосны. После того, как вилла перестала быть част­ной собственностью губернатора, доступ на нее сделали открытым. Как-то в компании мастера Итосу и несколь­ких каратистов я отправился туда праздновать полнолу­ние. Поскольку собрались одни родственные души, мы по­теряли счет времени и засиделись допоздна, рассуждая о каратэ и читая друг другу любимые стихи.

Наконец, кто-то напомнил, что пора и по домам, и мы отправились по темной и тенистой дороге в Сури. Луну уже скрыли облака, и молодые каратисты фонарями ос­вещали путь мастеру. Вдруг кто-то крикнул, чтобы мы опустили фонари. Мы опустили и поняли, что на нас собираются напасть. Противников оказалось столько же, сколько и нас. С этой точки зрения силы были равны. Но если они не знали приемов каратэ, их могло ждать только тяжкое поражение. Темно было так, что мы даже не видели лиц друг друга.

Я повернулся к Итосу и ждал его команды. Он ска­зал только:

- Повернитесь спиной к луне. Спиной к луне. Этого мы не ожидали. Я был уверен в том, что наш учитель даст возможность своим воспитанникам показать, на что они способны. И мы уже предвкушали удовольствие от схватки и ни на секунду не сомневались в победе. Но повернуться спиной к луне? Какой в этом смысл?

Минутой позже мастер прошептал мне на ухо:

- Фунакоши, почему бы тебе не переговорить с ними? Они вполне могут оказаться нормальными людьми, доб­рыми в душе. Скажи им, кто я такой. Возможно это произведет впечатление, и все уладится.

Я не стал спорить и двинулся в сторону поджидавшей банды.

- Один уже идет. Всем приготовиться, - распорядился кто-то из них. Атмосфера накалилась, драка могла начать­ся каждую секунду.

Я подошел ближе и увидел, что лица неприятелей за­крыты полотенцами: они явно не хотели, чтобы их узна­ли. Я поступил так, как велел мастер и вежливо сказал:

- Мы ученики мастера Итосу. Сейчас он с нами. Вы, наверное, обознались.

- Итосу? Кто он? Никогда не слышал о таком. - Гру­бо ответил один из них. Другой заметил, что росточку я небольшого и заорал:

- Ты, пацан, тебе-то чего надо? Не суй нос в дела взрослых. Вали отсюда. - Он попытался схватить меня за грудки.

Я принял боевую позицию. Тут же раздался голос Итосу:

- Нет, Фунакоши. Выслушай их. Поговори с ними.

- Чтож, - я еще раз обратился к хулиганам. - По крайней мере скажите, что вы имеете против нас?

Ответить они не успели: к нам подошла компания муж­чин изрядно выпивших. Они возвращались с вечеринки и громко распевали песни. Подойдя ближе, они вмиг оце­нили ситуацию и обрадовались: возможность поглазеть на настоящую драку пришлась им по вкусу. Но тут один из них узнал мастера Итосу:

- Вы же знаменитый учитель Итосу? Я не ошибся? Что тут, черт возьми, происходит? Вы что совсем сдурели? - Последнее уже хулиганам. - Да вы знаете, кто это? ИТО­СУ - известный мастер каратэ со своими учениками. Они уложат одной рукой и десять, и двадцать таких идиотов, как вы. Лучше извинитесь, да поскорее.

Извинений, правда, мы не дождались. Но поворчав не­много, наши задиры побрели обратно. Тут Итосу дал но­вую команду. Не продолжать путь, а вернуться и пойти другой дорогой, более дальней. Почему? Тогда никто из нас этого не понял. Шли молча. Итосу не проронил ни слова до самого дома и только тогда сказал:

- Сегодня вы были на высоте, мальчики. Не сомнева­юсь, вы станете первоклассными каратистами. О том, что произошло этой ночью, никому ни слова. Никому. Поня­ли меня?

Позже мне рассказали, что "ночные обидчики" прихо­дили к мастеру извиняться. Вид у них при этом был при­стыженный и жалкий.

Оказалось, что наши ночные встречные никакие не воры и не разбойники, а простые санка - жители дерев­ни, славящейся производством крепкого напитка. Авамори - так называли его на местном наречии и считали од­ной из главных достопримечательностей Окинавы. Сан­ка слыли людьми неотесанными, скандальными, они страшно гордились своей физической силой. В ту ночь им хотелось показать, на что они способны. А наша ком­пания попросту, как говорят, "попала под горячую руку". Точнее, не попала. Этот случай еще раз убедил меня в том, насколько мудр мой старый учитель. Он заставил нас сменить путь, что означало - избежать нового столкно­вения. Думаю, в этом как раз и заключается высокий смысл каратэ. До сих пор, как подумаю, что мог бы ввя­заться в нелепую драку с человеком неподготовленным и неумелым, я краснею от стыда. Спасибо учителю за то, что не допустил такого срама.

Второй случай, о котором я хочу рассказать, из той же серии, только конец там поэффектней. Но прежде - не­сколько слов о семействе моей жены. Многие годы они "колдовали" над сладким картофелем. Растили, скрещи­вали разные виды. Им хотелось вывести новый безупреч­ный сорт. Семья была зажиточной, но когда начались реформы Мэйдзи, мои родственники почти разорились. Им даже пришлось переехать в маленькую деревню Маваши милях в трех от Нахи. Мой тесть, ярый сторон­ник "Партии Упрямцев", был человеком забавным. У него в жизни было два занятия. Хорошая погода - он возит­ся в поле. Плохая - сидит дома и читает.

Моя жена отца очень любила. В какой-то праздничный день она взяла детей и рано утром отправилась к роди­телям. Вечером и я пошел туда: мне не хотелось, чтобы жена и дети возвращались одни, когда стемнеет.

Пустынная дорога в Маваши шла через густую сосно­вую рощу и в сумерках была совсем темной. Вдруг из тени деревьев выскочили два человека и преградили мне путь. Как и у "героев" первой истории, их лица были прикрыты полотенцами. Было очевидно, что шутить они не намерены.

- Так, - крикнул один - Ты чего стоишь, как истукан, да еще глухонемой ко всему?! Знаешь, чего мы хотим? Го­вори: "Добрый вечер, господин". Расскажи нам, что день сегодня прекрасен. Не тяни время, сопляк, а то пожале­ешь.

Чем больше они распалялись, тем спокойнее становил­ся я. Тот, кто заговорил первым, сжал кулаки, и я сразу понял: это не каратист. Другой держал толстую тяжелую палку. Стало ясно: он такой же профан.

- Вы, наверное, обознались, - сказал я спокойно. - Приняли меня за другого? Тут явно какая-то ошибка. Давайте выясним...

Договорить мне не дали:

- Заткнись, ничтожество. За кого ты нас принима­ешь? - орал тот, что с палкой. Они подошли ближе. Я был совершенно спокоен и даже немного забавлялся:

- Похоже, мне придется драться с вами. Не хотелось бы. Даю вам честный совет: не настаивайте. Вряд ли вы получите удовольствие потому...

В этот момент палка взлетела вверх.

- Потому что, - миролюбиво продолжал я, - будь я уверен в победе, я стал бы биться. Но здесь я могу толь­ко проиграть. Так зачем драться? Какой смысл?

Эти слова их немного успокоили.

- Ладно, - сказал один. - Драку ты, пожалуй, не по­тянешь. Давай деньги.

- У меня нет ни гроша. - сказал я и вывернул кар­маны.

- А табак?

- Я не курю.

У меня с собой были пирожные, которыми мне хоте­лось угостить родителей жены.

- Вот, - предложил я. - Угощайтесь.

- Это лучше, чем ничего, - парни были явно разоча­рованы, но от угощения не отказались. - Исчезай, голод­ранец. Да будь осторожней! На этой дорожке всякое случается... - сказали мне на прощание.

Через несколько дней я рассказал об этом случае Итосу и Азато. Первым стал хвалить меня Итосу. Он гово­рил, что я вел себя правильно и мудро, что часы, которые он провел обучая меня, не потрачены впустую.

Азато улыбался.

- Чем же ты угощал тестя? - спросил он.

- Молитвой, конечно. Больше у меня ничего не было.

- Отлично, мой мальчик. Ты просто молодец. Вот он -истинный дух каратэ. Теперь ты понимаешь, что это та­кое.

Я старался скрыть распиравшую меня гордость. Ни за одно, даже самое трудное и отлично выполненное ката, они не хвалили меня так. А сейчас не скупились на сло­ва. Какое же это было счастье!

 

Остерегайтесь гордыни

 

Помню, мне как раз исполнилось тридцать. Однажды вечером я шел из Нахи в Сури. Встречных почти не было, после храма Согеньи дорога и вовсе опустела. Слева тянулось кладбище, рядом с ним - огромный пруд. В ста­рину воины купали в нем лошадей. Около пруда - лу­жайка, посреди которой возвышалась каменная платфор­ма. Здесь юноши Окинавы устраивали состязания по армрестлингу. В тот вечер несколько ребят просто трениро­вались там.

Я уже говорил о том, что армрестлинг Окинавы во многом отличается от того же вида спорта других пре­фектур Японии. Я увлекался им и, должен сознаться, не­уверенностью в себе не страдал. Какое-то время я про­сто наблюдал, как тренируется молодежь.

Вдруг кто-то крикнул:

- Эй, ты, иди сюда! Покажи, на что ты способен. Если не боишься, конечно. Его поддержали:

- Верно. Нечего глазеть просто так. Это невежливо. У меня и в мыслях не было искать приключений. Я ответил:

- Простите, но я тороплюсь. - И хотел было идти дальше.

- Э нет, погоди! - Два парня остановили меня. - Удираешь? - усмехнулся один.

- Ты что, не знаешь приличий? - съехидничал другой. Они схватили меня за шиворот и поволокли к площад­ке. Там сидел пожилой человек, которого я принял за тренера. Видимо, он был в этой компании самым опыт­ным и сильным спортсменом. Я, разумеется, мог легко из­бавиться от них и достойно уйти. Но не сделал этого и принял вызов. В первом состязании я победил играючи. Второй мой противник тоже оказался слабым, а поединок с ним - неинтересным. И так третий, четвертый, пятый...

Наконец, остались двое: тренер и юноша. Оба произ­водили впечатление сильных противников.

- Твой черед, - кивнул старший молодому парню. - Ты готов состязаться с незнакомцем?

- Не готов я, - был мой ответ. - Мне уже хватит. Уверен, больше выиграть я уже не смогу. Простите меня, пожалуйста.

Но они настаивали. Мой следующий противник схва­тил меня за руку с такой злостью, что не оставил ника­кого шанса отказаться от поединка. Я победил и его, при­чем схватка оказалась очень короткой.

- Вот теперь мне действительно пора. - сказал я. - Спасибо. Еще раз прошу извинить меня.

На сей раз мои извинения приняли, и я отправился дальше. Но меня преследовало ощущение, что путь мой не будет безмятежным. Я не ошибся: скоро за спиной по­слышался какой-то шум.

Хорошо, что я захватил зонт: с утра шел дождь. Сей­час уже было сухо, и зонт заменил мне трость. В случае чего, думал я, он может послужить средством защиты. Я быстро раскрыл зонт и прикрыл затылок так, чтобы от­разить удар сзади.

Не стану долго рассказывать о том, что случилось дальше. Их было человек семь-восемь. Я не пропустил ни одного удара. Драку остановил голос старшего:

- Кто этот человек? Он, несомненно, знает каратэ. Нападать на меня перестали. Парни окружили меня и со злостью разглядывали. Они не делали попыток уда­рить меня, не помешали спокойно выйти из круга и пой­ти своей дорогой. Я шел и вслух читал любимые стихи. Но был настороже: не слышно ли крадущихся шагов за спиной? Нет, их не было.

Когда я добрался до Сури, меня вконец измучили уг­рызения совести. Зачем я ввязался в эти дурацкие со­стязания? Просто из любопытства? Или есть другая при­чина? Да, другая: я слишком самоуверен, слишком гор­жусь своей силой. А это - гордыня, несовместимая с истинным духом Каратэ-до. Мне стало стыдно. Тот стыд я испытываю даже сейчас, когда пишу эти строки.

 

Доброта без жалости

 

Дом моего деда построили у подножия высокого хол­ма. Холм же был покрыт густым лесом. Его называли Бенгадакэ. Много лет назад в лесной чаще кто-то нашел ' последний приют. Его усыпальница имела добрую славу:

приносила счастье тем, кто приходил сюда помолиться. А таких было много, особенно в Нахе и Сури. Сам же лес было видно даже из Судзо Бэй.

Как-то вечером я возвращался из деревни Нисихара. Я уже почти поднялся на вершину Бенгадакэ, как вдруг увидел, что на меня стремительно несется какой-то чело­век. Не успей я отступить, мы бы столкнулись лоб в лоб. Было довольно темно, но движения выдали его сразу: о приемах самозащиты незнакомец не имел никакого пред­ставления. Он домчался до поля сахарного тростника, и высокие стебли скрыли его из виду. Потом полная ти­шина. Может, он упал? Ударился головой? Потерял созна­ние? Я долго и добросовестно искал его в темноте. Увы, никаких следов. "Странно, куда он мог деться?" - Думал я, спускаясь к лощине, в которой вырыли выгребную яму.

Запах был омерзительный, и я бы прошел это "аромат­ное" место быстро, если б вдруг не увидел, что в навозе что-то плавает. "Что-то" напоминало темную дыню. И оказалось, в чем я и не сомневался, головой человека. Того самого, который, как угорелый, летел мне навстречу. Забыв про вонь, я помог ему выбраться. Он же, не ска­зав ни единого слова, даже "спасибо", со всех ног бро­сился бежать к подножию холма.

В эту же секунду сверху раздался громкий свист, и из темноты возникли три фигуры в черном. Я и рта не успел раскрыть, как они набросились на меня.

- Стойте. Подождите. Вы обознались - закричал я.

В тот момент я уже догадался, что эти трое из поли­ции. Они подтвердили это - показали удостоверения. Потом достали веревку и связали меня. Конечно, они гнались за человеком, которого я только что вытащил из навоза.

- Подождите. - повторил я. - Вы совершаете ошиб­ку.

- Не лги, - ответили мне с явной неприязнью, даже

брезгливостью. - Больше ты никому не причинишь зла.

Эти трое были абсолютно уверены, что я - тот самый злодей, которого они искали и, наконец, поймали. Я, разу­меется, упорно отрицал это. Набрался терпения и объяс­нил, что их беглец всего несколько минут назад свалил­ся в выгребную яму, а я помог ему выбраться оттуда.

Сперва они слушали с большим подозрением, но я не отступал, и мне, наконец, поверили. Стали спрашивать, сколько лет тому парню на вид, как он выглядел. Я от­вечал, что в такой темноте доверять глазам трудно, но... Запах. Запах нечистот стойкий. Его нельзя спутать ни с чем.

Теперь уже вчетвером мы пустились в погоню. У под­ножия холма услышали чей-то крик. Прислушались. Зва­ли на помощь: кто-то нашел человека, лежащего на земле лицом вниз. Там оказалась еще одна группа полицейских. Они искали того же человека. Его нашли в середине картофельного поля. Он лежал на земле и был, а может казался, без сознания. Запах от него шел тошнотворный - потому его и нашли так быстро. Сомнений не было: это он, тот, за кем гнались полицейские.

Они собирались связать парня и погрузить в телегу. Я посоветовал хоть немного помыть его сначала.

- Да, но где? - проворчал один полицейский.

- У меня дома, - ответил я. - Это как раз по пути в полицейский участок.

Так и поступили. Сняли с него вонючую одежду и как следует вымыли. Тут я, наконец, рассмотрел парня. И при­шел в ужас: на правом бедре глубокая рана, из которой бьет кровь, левое же - сплошной синяк и опухоль. Ви­димо, он поранился, когда упал в яму с нечистотами. А синяк поставил ему я. Невольно, конечно. Когда отско­чил, видя, как он несется с горы.

Мне стало жаль беднягу. Тут офицеры рассказали мне, что это беглый осужденный. Его приговорили к большому сроку лишения свободы. За что? За кражу, грабеж, изна­силование. Жалости моей как не бывало.

 

Посредничество

 

В северной части острова Окинава, в графстве Кокурио, тянется вдоль берега деревня Мотобэ. Рядом с ней, тоже на побережье, - маленькое селенье Сака.

С началом реформ Мэйдзи в Саку перебралась знать Окинавы, не согласная с новыми порядками. И селенье превратилось в арену бесконечных дебатов и конфлик­тов, которые потрясали графство Кокурио год за годом.

Случай, о котором я собираюсь рассказать, произошел давно: я уже пятнадцать лет работал в школе. Тогда и вспыхнул конфликт между селом Сака и соседней дерев­ней. Местная полиция оказалась абсолютно беспомощной, в чем открыто призналась и обратилась за помощью в полицейское отделение Нахи. Но конфликт был полити­ческого характера, и только силами органов правопорядка его было не решить. Подключились силы другие: Совет графства, Совет префектуры, само правительство префек­туры. Странно, но и меня лично попросили присоединить­ся к компании арбитров. До сих пор не пойму, почему.

Тогда я работал в маленькой школе близ бухты Сен-но графства Шуто. И уже давно мечтал перейти в дру­гую школу, в центре Нахи. Я исходил, разумеется, из интересов каратэ. Но случай сменить место работы никак не подворачивался. Я все ломал голову: почему меня так настойчиво просили подключиться к улажива­нию конфликта? Им нужно мое боевое умение? Зачем? Такой конфликт поединком не решается... Тут, скорее, другое: среди противников и той, и другой стороны было немало каратистов. Мое появление в арбитражной ко­миссии может хорошо сработать: всегда приятно встре­тить родственную душу.

Так это или нет, не знаю. Отказаться же я не мог. В школе мне дали отпуск и пожелали удачи на новом попри­ще. Тогда главным транспортным средством в Окинаве была лошадь. И ранним утром мы расселись в двухме­стные кабриолеты и отправились вершить перемирие. От Нахи до деревни Сака было порядка пятидесяти миль. Ло­шадей, помню, меняли дважды.

Вот мы и на месте. Подозрительность и враждебность двух крошечных селений ощущалась во всем. Вокруг та­кая напряженная атмосфера недоверия и злобы, что мы по-настоящему боялись каждую секунду: вот-вот все взорвет­ся и начнется бой не на жизнь, а на смерть. Действовать решили очень осторожно, а главное - не выпустить ситу­ацию из под контроля.

Тут произошло нечто непредвиденное и странное. Жи­телей враждующих деревень собрали на нейтральной тер­ритории для переговоров. Смотрели они друг на друга с ненавистью. Вдруг одновременно от обеих групп отходит по человеку, и каждый из них произносит одни и те же слова: "Фунакоши, как ты сюда попал?"

Мои товарищи-миротворцы усмотрели в этом хоро­шее начало, обещающее благопристойный, а главное, ско­рый конец. Не сомневаюсь, они рассуждали так: раз у него друзья и в одной, и в другой деревне, он быстро все уладит, и мир восстановится. Я не разделял такого опти­мизма, потому что знаю: неверное слово может разжечь войну, может отодвинуть долгожданный мир на неопре­деленный, часто долгий срок.

Без легкомысленного оптимизма я решил сделать все от меня зависящее, чтобы помирить соседей. В той си­туации мое внутреннее эмоциональное состояние я опре­делил бы так: дружеское расположение, готовность по­нять и быть беспристрастным. Я уважительно и внима­тельно слушал доводы обеих сторон. Я старался изо всех сил, во-первых, сохранять спокойствие и трезвость оценки, во-вторых, не допустить промаха и не вызвать агрессивной реакции любой из сторон - в накаленной до предела ат­мосфере это могло произойти в любое мгновение и по самому незначительному поводу. Доходило до того, что на меня были готовы броситься с кулаками. Сначала одни, потом - другие. Я держал себя в руках, сохраняя спокойствие, но "гнул свою линию". Во мне, неожидан­но для себя самого, вдруг проснулся умелый и мудрый дипломат: угрозы так и остались просто словами, до дра­ки дело не дошло. Два дня шли бесконечные перегово­ры, увещевания, я выслушивал взаимные претензии, оби­ды, вникал в каждую деталь и, наконец, предложил, на мой взгляд, приемлемое компромиссное решение. Оно, к сча­стью, удовлетворило обе стороны, и мир был восстанов­лен. Это событие решили отпраздновать. Устроили офи­циальную церемонию в начальной школе деревни Сака. После радостного и веселого вечера наша дипломатичес­кая братия вернулась в Наху.

Месяц спустя после моего дебюта в роли парламен­тария меня вызвали в Департамент по делам образова­ния при правительстве префектуры Окинава. Там мне со­общили, что я получаю повышение по службе и назначен учителем в школу, которая находится в центре Нахи. Я так долго добивался этого перевода... И вдруг так быст­ро и просто все решилось. И в этом случае мне помог­ло каратэ. Не знай я его значения, тактики и приемов, я бы не сумел добиться желаемого в качестве парламен­тера-миротворца.

 

Скромный человек

 

Этот случай произошел, когда я был еще ассистентом учителя в школе Нахи. Два раза в день я вынужден был проходить пешком две с половиной мили: мы с женой временно жили у ее родителей в Сури. Как-то я задер­жался на работе - был совет учителей, который длился несколько часов. Когда я освободился, было очень поздно, к тому же пошел дождь. Я раскошелился и взял джин-рикшу.

Чтобы скоротать время, я хотел было разговориться с рикшей. Он же был явно не расположен к этому: отве­чал кратко, односложно. Я удивился: обычно рикши любят поболтать, посудачить. А этот "не вписывался в образ": манера говорить выдавала в нем человека воспитанного и образованного. Тогда в Окинаве было два типа рикш - дневные и ночные. Ночными рикшами часто становились люди благородного происхождения, когда-то состоятель­ные, богатые, с определенным положением в обществе. Что-то трагическое случалось в жизни каждого из них:

они теряли все - имя, состояние, карьеру, положение в обществе. Так, может быть, тот, кто везет меня домой, один из них? Может, я даже был знаком с ним когда-то? Если да, я нарушу условности. Осталось удостовериться в сво­их предположениях. Легко сказать... На рикше была глу­бокая широкополая шляпа. Она сама по себе скрывала его лицо. Но он, казалось, намеренно прятал его от меня.

Я пошел на хитрость. Попросил остановиться, как будто мне приспичило по нужде. Когда он положил ог­лобли на землю, у меня еще раз возникло ощущение, что это не простой рикша. Вылезая из коляски, я постарался хоть краем глаза увидеть его лицо. Он быстро повернулся ко мне затылком. Его же высокое стройное тело мне определенно было знакомо.

Дождь прекратился и появилась луна. Облегчившись, я вернулся к рикше и снова сделал попытку рассмотреть его лицо. Так же безуспешно - реакция у парня была что надо. Я пошел на новую хитрость и был уверен, что мой план сработает.

- Мы уже долго едем. - сказал я. - Вы, наверное, ус­тали. Погода исправилась, давайте просто пройдемся не­много.

Рикша согласился, но своего я не добился: он отказался идти рядом, шел позади меня шага на два. На крутом по­вороте дороги я резко повернулся и схватил оглобли, как вы догадываетесь, с той же целью: увидеть его лицо. Зря старался. Он оказался расторопней меня. Успел молни­еносно натянуть шляпу так глубоко, что рассмотреть можно было разве что край подбородка. Я еще раз по­дивился его реакции, способности предвосхитить поведе­ние противника или партнера, умению угадать его наме­рения. Да, он мог быть кем угодно, только не простым рикшей.

Я уже почти догадался, кто он. Поэтому снял шляпу и сказал:

- Простите мою настырность, но вы же мастер Суейоши?" Он замер, но ответ звучал твердо: Нет.

Наша пара являла собой просто живописную картину. Я - с оглоблями в руках, он уставился в землю, лицо по-прежнему скрывала шляпа. Вдруг картина ожила: рикша резко срывает с головы шляпу и падает на колени. Я не ошибся: передо мной был Суейоши. Я протянул руку, по­мог ему подняться, стал на колени сам, назвал себя и по­просил прощения за неуместное, назойливое любопытство.

Кто же такой Суейоши? Он был очень знатного про­исхождения, корни его семьи уходят далеко в старину, там среди самых высокородных и блестящих воинов оты­щется немало предков Суейоши. Для меня он был бес­прецедентным авторитетом в Каратэ-до. Благоговейно почитаемым и недосягаемым. Одно время он увлекся па­лочным боем, достиг огромного успеха в этом виде спорта и, наконец, основал свою школу бёдзютсу.

Когда карты раскрылись, сменились и действующие лица: уже не было странного рикши, не было зануды-пассажира. Просто шли рядом два человека и вели ожив­ленную, интересную обоим беседу. О каратэ. О палочном бое. Мастер вдруг спохватился. Ему было неловко от того, что я узнал его, узнал, чем он зарабатывает на жизнь:

- Прошу тебя, никому не говори об этом. Обещаешь? Он уже рассказал мне, что его жена тяжко больна, при­кована к постели. Ей необходимо хорошо питаться, нуж­ны лекарства. А это все - деньги, и немалые. Вот и при­шлось большому мастеру военных искусств днем рабо­тать на ферме, а по вечерам впрягаться в рикшу.

Если бы он жаждал славы и богатства, достичь их ему не составило бы труда. Но у мастера были иные ценно­сти. Это был человек безграничного обаяния и скромно­сти. Нужны деньги? И он берется за работу, которая явно ниже его достоинства. В этом весь Суейоши, как гово­рят у нас, "самурай до последнего дюйма". Он и рикшу тянул так ловко и изящно, что посвященный понимал сра­зу: перед вами мастер боевого искусства, человек благо­родной крови. Он умер вскоре, я тогда жил уже в Токио. Собственно, в тот вечер я говорил с ним в первый и в последний раз, больше мы не виделись. Но я всегда по­мню о мастере Суейоши, живом воплощении истинного духа самураев.

 

Дух игры

 

Перетягивание каната - любимый вид спорта на на­шем острове. Его обязательно включают в программу многих праздников и фестивалей. У нас перетягивание каната иное, чем в других префектурах. В Окинаве оно намного динамичнее, и это сразу заметно. В такой фор­ме этот вид спорта, я убежден, противопоказан детям. Вот как это выглядит.

Берут две веревки нужной длины и скручивают их. Получается очень длинный канат. На конце каждой ве­ревки - большая петля. Одну петлю вдевают в другую, и оба конца закрепляют на толстом суку дуба. С основ­ного каната свисают десятки маленьких веревок - про­сто огромная сороконожка из страны великанов. Ма­ленькие шнуры называют "мезуна" или дочерние верев­ки. Закрепляет петлю на дубовом суку рефери (судья). Что не всегда безопасно, но в Окинаве это ритуал, и ритуал обязательный.

Игра начинается после того, как рефери ставит симво­лическое клеймо на ногах одного члена каждой команды, которые стоят у центральной точки каната. Тогда все уча­стники берутся за дочерние веревки и начинают растя­гивать канат. Звучат гонги и барабаны. Болельщики раз­махивают флагами с названиями любимых команд, под­бадривают, поощряют спортсменов громкими возгласами. Чем громче кричат, тем сильнее поддержка.

Перетягивание каната - спортивная игра. Но это еще и имитация войны. Случается, если решение рефери вы­зывает недовольство, а то и протест, дело доходит до не­шуточных драк и потасовок. Получить серьезную травму в битве на состязаниях по перетягиванию каната - обыч­ное дело в Окинаве. Поэтому требования к кандидатуре рефери строгие: ее должны одобрить члены обеих ко­манд, он должен быть и справедливым, грамотным спор­тивным судьей, и умелым посредником и миротворцем.

В древней королевской столице Сури перетягивание каната было любимым спортом. Так продолжалось не­сколько столетий. С началом реформ Мэйдзи столицей Окинавы стала Наха и очень скоро переросла старшую сестру. Когда я учительствовал в Нахе, меня часто при­глашали в качестве рефери на состязания по перетяги­ванию каната. И я горжусь тем, что во время моего су­действа не случалось ни конфликтов, ни тем более кро­вавых потасовок. Как рефери, я видел много соревнований, оценивал их, размышлял об этом виде спорта. Вот, что я заметил. Команда, которая выходит на состязание с един­ственной целью - победить, почти всегда проигрывает. А побеждают те, кто приходит получить удовольствие от любимого вида спорта. Им не так уж важно, выиграет ли, проиграет ли их команда. Это наблюдение, кстати, спра­ведливо и для соревнований по каратэ.

 

Каратэ спасло мне жизнь

 

Мне вспоминается история, которая случилась в пор­ту Нахи. Это самый важный порт префектуры Окинава. Но, к несчастью, там было так мелко, что крупные суда не могли причалить к берегу. Приходилось бросать якорь где-то в середине гавани, а пассажиры добирались до суши в маленьких лодках.

В тот день, когда я отбывал в Токио, было ветрено, да и волна была приличной. В компании с другими пасса­жирами я сел в лодку, которая доставит нас на корабль, идущий в Токио. Стоило нам подплыть к нему, море тут же успокоилось, несколько пассажиров уже легко пере­шли по трапу на борт корабля. Очередь дошла до меня. Тут неожиданно поднялась огромная волна. Я переждал, пока море успокоилось, и только ступил одной ногой на трап, как налетела волна, еще страшней предыдущей. И лодка, и трап то взлетали, то падали. Я оказался между ними - одна нога в лодке, другая - на трапе. В каждой руке по чемодану. Подо мной - бурлящее море. И самое страшное, в чем вынужден признаться: я не умею пла­вать, даже никогда не учился этому. Тоже мне, житель острова! Правда, рос я в Сури, и на побережье Окинавы наша семья выбиралась редко. Но это слабое оправдание. Итак, я оказался в положении крайне затруднительном. Я слышал, как кричали сверху матросы: они советовали мне, что делать. Но я слышал и не слышал, до меня ни­чего не доходило.

Меня вел инстинкт. Чемодан из левой руки я перебро­сил в правую. Одновременно чемодан из правой руки - он был потяжелее - бросил на трап. Кинетическая энер­гия благополучно перебросила на трап и меня. Начни я колебаться и раздумывать, я неизбежно упал бы в воду и, кто знает, спасли бы меня или нет. В любом случае, я бы нахлебался соленой воды вдоволь. Взбираясь по тра­пу, я бормотал слова благодарности Каратэ-до за спасение, ибо настоящим моим спасителем было оно. А кто же?

Через несколько лет я приехал в Окинаву, уже как гость. Конечно, первым делом я отправился к мастеру Азато. "Добро пожаловать домой, сынок, - приветствовал меня старик. - Послушай, как ты нас напугал". Он вме­сте со всей семьей пришел тогда проводить меня на при­стань. Теперь они наперебой рассказывали, какой ужас пережили, когда я "завис" над водой. Ведь могло случить­ся самое страшное. "Но как мы восторгались твоей сно­ровкой и ловкостью. Это было великолепно, сынок".

Не поймите меня превратно. Занимаясь только кара­тэ, нельзя добиться совершенства силы и маневренности тела, способного проделывать почти фантастические трю­ки, вроде того на пристани Нахи. Нужен особый синтез боевых искусств. Какой? Это вопрос личный, даже интим­ный: каждому свое. Мастера дзю-до, скажем, как никто другой умеют уберечься от травм. После самого сокру­шительного удара, упав на землю со всего размаха, всей тяжестью тела, они умудряются даже не поцарапаться. О переломах и прочих серьезных травмах я и не говорю. Самое главное - регулярность занятий. Иного пути овла­деть тем или иным искусством боя не существует. День за днем, месяц за месяцем, год за годом - тот же зал, те же люди, те же упражнения. Бывают моменты, когда от рутины устаешь, хочется все бросить. Да, такие минуты посещают всех без исключения. Но... мы так же хоро­шо знаем, что однообразие это кажущееся, и жизни без него мы не мыслим. Опасности и экстремальные ситуа­ции дают возможность в полной мере оценить полез­ность бесконечных повторений ката.

 

4. ПРИЗНАНИЕ

 

Трудные дни

 

В конце 1921 года Министерство образования реши­ло устроить выставку, посвященную древним видам во­енных искусств Японии. Открытие должно было состо­яться весной следующего года в одной из женских школ Токио. Префектура Окинава тоже получила приглашение. Отдел образования попросил меня представить наше ме­стное искусство каратэ в столице. Конечно, я тут же согласился и начал строить планы.

За пределами Окинавы о каратэ знали очень мало, или не знали ничего. В Токио дела обстояли так же. Други­ми словами, мне предстояло познакомить людей с неиз­вестным искусством боя. Значит, я должен был приду­мать что-то необыкновенное, яркое, запоминающееся. Я не расставался с фотоаппаратом: делал снимки разных по­зиций - готовность к бою, к нападению, к отражению удара и т.д. У меня собралось много фотографий: ката для взрослых и детей, для мужчин и женщин, крупные планы движений рук и ног. Я создал целую композицию на трех длинных стендах. С этим и заявился в столицу. Выставка не просто имела успех, она стала настоящей сенсацией. И, думаю, знакомство с боевым искусством Окинавы сыграло здесь не последнюю роль.

Я не собирался долго гостить в Токио, хотелось поскорее вернуться домой и рассказать своим учителям и вос­питанникам о нашем успехе. Но пришлось задержаться. Меня попросили выступить с короткой лекцией об искус­стве каратэ. Просьба исходила от президента ассоциации дзю-до. Его звали Дзигоро Кано. Сейчас он уже в мире ином.

Я согласился не сразу. Какой из меня лектор? Но пре­зидент кано проявлял такой живой интерес к каратэ, был так настойчив и убедителен, что я не устоял. Сошлись на том, что я покажу на арене общества "Кодокан" не­сколько ката каратэ. Я думал, что людей соберется немно­го. Скажем, преподавательский состав, может, несколько студентов. В самых дерзких своих предположениях я не мог провидеть того, что произошло в действительности. Зал был переполнен. Меня ждали сотни людей - юные, средних лет, пожилые... Сидячих мест не хватало, многие стояли, тесно прижавшись друг к другу.

В соперники я выбрал Синкина Гиму. Тогда он был студентом Сока Дайгаку в Токио - сейчас это универ­ситет Хитотсубаши. Господин Кано пришел в восторг от нашего выступления. Он спросил, сколько нужно трени­роваться, чтобы достичь такого же мастерства.

- Не меньше года, - ответил я.

- Слишком долго, - огорчился президент. - А не мог­ли бы вы научить меня немногим, но главным приемам?

Я был простым учителем провинциальной школы. Просьба такого мастера дзю-до, как Дзигоро Кано, конеч­но же, льстила моему самолюбию. Словом, я согласился.

Прошло время, и я вновь стал паковать чемоданы - пора домой, в Окинаву. Рано утром раздался телефонный звонок. Со мной говорил художник Гоан Косуги. Он бывал в Окинаве раньше, ездил писать пейзажи. Там он познакомился с каратэ и влюбился в него. Он пытался брать уроки здесь, в Токио. Но разочаровался: нет ни толковых учителей, ни книг, ни учебников. Не соглашусь ли я еще немного задержаться в столице и позанимать­ся с ним лично?

И я остался. Теперь я давал уроки членам клуба ху­дожников, где председателем был Косуги. После несколь­ких занятий меня осенило: если я хочу познакомить с ка­ратэ весь народ Японии, надо немедленно начинать рабо­тать здесь, в Токио. В тот же вечер я написал Азато и Итосу подробные письма, где рассказывал о своей задум­ке. Оба быстро ответили. Они одобряли идею и были уве­рены, что меня ждет успех. Впрочем, о том, что меня ждут и трудные дни, старики тоже не умолчали.

В этом, как оказалось, они были более чем правы. Я поселился в Мэйсэй Дзуку, общежитии для студентов из Окинавы (оно находилось в районе Суидобата). Времен­но мне разрешили пользоваться лекционным залом для тренировок в часы, свободные от лекций. Самым тяже­лым был вопрос денег: своих у меня уже не было, моя семья в Окинаве ничем не могла помочь, не мог я и найти спонсора - о каратэ все еще знали мало, и никто не хо­тел рисковать и вкладывать в него деньги.

Чем я только не подрабатывал, чтобы платить за ка­морку, в которой спал: был сторожем, смотрителем зда­ния, садовником, даже дворником. Тогда учеников у меня было мало, и того, что они платили, не хватало чтобы свести концы с концами. Вопрос с питанием решился так: я уговорил повара общежития брать уроки каратэ, за что мне делали скидку при оплате месячного счета в сто­ловой. Да, это была трудная жизнь, но сейчас, думая о том времени, я понимаю: оно было прекрасно.

Случались и светлые минуты. Тогда личные интервью в газетах и журналах были редкостью. И вот однажды на пороге нашего общежития появился корреспондент га­зеты. Появился, надо сказать, в самый "удачный" момент: я как раз подметал садовую дорожку, и он принял меня за слугу.

- Как мне найти господина Фунакоши, преподавателя каратэ? - Спросил журналист.

- Одну минуту, господин, - сказал я и быстро исчез. Я помчался в свою комнату, облачился в кимоно и спу­стился к центральному входу, где поджидал газетчик.

- Здравствуйте, - произнес я. - Меня зовут Фунакоши. До конца дней мне не забыть его лица. Он никак не мог поверить, что садовник и мастер каратэ могут быть одним и тем же человеком.

Другой раз ко мне явился управляющий дома барона Ясуо Матсудайра, его особняк был отделен от нашего об­щежития низким забором. Семейство Матсудайра было очень знатным и влиятельным. А сам барон с супругой -приемными родителями принцессы Сисибу.

- Я пришел, - начал управляющий, - чтобы выразить благодарность старшему человеку из здесь живущих (общежитие было студенческим), который ежедневно подметает дорожку у наших ворот. Мой господин посы­лает вам это. - И он протянул мне коробку со сладос­тями.

Эта история закончилась через несколько лет. Тогда тот же управляющий вновь навестил меня. Он пришел извиниться за то, что назвал меня когда-то "человеком, который подметает дорожку".

- Мы и понятия не имели тогда, что Вы знаменитый мастер каратэ Гичин Фунакоши, - все оправдывался мой гость.

Следить за чистотой в саду еще та была работёнка. Сюда часто прибегала поиграть детвора. После них я часами не разгибал спину, чтобы вернуть саду подобаю­щий вид. Кряхтел и ворчал: "Играйте здесь, кто против? Но играть - не значит превращать все в кучу мусора".

Как-то один из них, острый на язык мальчонка обозвал меня тыквенной кубышкой. Вся компания пришла в во­сторг и хором дразнила меня. Я же недоумевал. Поче­му кубышка, да еще тыквенная? Все стало ясно, стоило мне взглянуть в зеркало. Сходство было настолько оче­видным, что я долго от души хохотал. Я никогда не ув­лекался алкоголем, но цвет лица у меня красноватый, кожа гладкая и блестящая. Действительно, мое лицо напоми­нало зрелую тыкву, когда она становится ярко-оранжевой. Я порадовался за паренька: наблюдательность и точность сравнений еще никому не помешали.

Итак, для моих учеников я был уважаемым мастером, для семейства Матсудайра - добросовестным дворником, для уличной детворы - тыквенной кубышкой. Такая многоликость меня забавляла. Но безденежье по-прежнему отравляло жизнь: бывали дни, когда я не мог наскрести мелочи на самое необходимое.

Настал день, когда я решил: придется что-нибудь за­ложить. Только что? Ценных вещей у меня не было. Я пе­ребрал свои пожитки и, наконец, остановился на старом котелке, который носил еще в Окинаве, и кимоно ручной работы. Оба имели вид довольно жалкий. Но делать было нечего. Я бережно завернул вещи и побрел в лавку ро­стовщика на самой дальней окраине Токио: мне не хоте­лось, чтобы меня застали за этим занятием студенты общежития.

Стыдно было даже показывать такое старье клерку. Я вообще сомневался, что за них хоть что-то дадут. Клерк взял вещи и ушел в служебную комнату. Я слышал, как он с кем-то говорил вполголоса, скорее всего, с хозяином лавки. Через несколько минут парень вернулся и выдал мне неожиданно огромную сумму денег. Я долго не мог найти объяснение такой щедрости. Оно нашлось позже:

в моем классе каратэ занимался младший брат этого клерка.

Думая о том периоде жизни, я вспоминаю многих сво­их благодетелей: Гоана Косуги и членов его клуба худож­ников. Огромное всем им спасибо.

 

Общественный интерес растет

 

Время шло, и дела мои поправлялись. Во-первых, теперь класс мой был переполнен. У меня занимались студенты и служащие, которые после рабочего дня приходили в мой зал и с удовольствием тренировались пару часов. Учились они самозабвенно, их интересовало все: и суть, назначе­ние Каратэ-до, и совершенствование своих навыков. Эн­тузиазму моих воспитанников не было предела. Каратэ становилось все популярнее у людей разного возраста, происхождения, профессий. Я убежден, что немалая за­слуга в этом моих учеников.

Каратэ-до заинтересовались даже в университетах. Первым заявил об этом университет Кейо. Однажды в зале появился профессор Синзё Касуйа, заведующий ка­федрой немецкого языка и литературы, а с ним еще два преподавателя и с десяток студентов. Все желали изучать Каратэ-до. Прошло совсем немного времени, и в этом университете создали учебную группу, где азы каратэ педагоги и студенты постигали вместе. В университетах Токио такая группа появилась впервые. Теперь, кроме уроков в моем зале общежития, я регулярно занимался с новой группой в университете. Не заставили себя ждать студенты соседнего университета - Такусоку. Они попросили взять и их в свою группу.

В один из таких сумасшедших дней в общежитие явился великолепно одетый господин. Он сопровождал юношу в студенческой форме. Меня попросили дать ко­роткий показательный поединок с одним из моих лучших учеников. Я не видел причины для отказа, так как просьба не нарушала плана урока. После боя незнакомый юноша заявил, что намерен изучать искусство каратэ. Тон его не допускал никаких возражений, и вместе с тем чувство­валось, что молодой человек просто потрясен, и ему не терпится начать тренировки. Это был Кисиносукэ Сайго, потомок аристократического рода. После Второй Миро­вой войны его избрали в Палату представителей. Впро­чем, я забегаю вперед...

А тогда молодой джентльмен учился в закрытом за­ведении для аристократов. Чтобы заниматься каратэ как можно больше, он поселился в мебелированных комна­тах Того-кан, в двух шагах от нашего общежития. Я рас­сказал владельцу Того-кан о том, что его новый постоя­лец - отпрыск аристократического семейства, что привело хозяина в смущение, и он быстро устроил так, что юно­ша "голубых кровей" перебрался в дом на Мёгадани. Там было чище, приличнее, во всяком случае, новое жи­лище больше подходило для высокородного молодца - так говорил владелец Того-кан. Может и так, но в течении нескольких лет Кисиносукэ Сайго приходилось ежедневно совершать длительные переходы: из дома в школу аристок­ратов, оттуда - в мой зал на тренировку, и снова домой.

Стоило университетам Кейо и Такусоку проявить ин­терес к каратэ, количество студентов разных учебных за­ведений Токио в моем зале стало ежедневно расти. Сюда приходили учащиеся и педагоги университетов Васеда, Хосей, Медицинского колледжа Ниппон, Имперского уни­верситета Токио, Коммерческого университета, Сельскохо­зяйственного университета. Секции каратэ открывались во многих высших учебных заведениях.

Открыли секцию каратэ и в Колледже Физического Воспитания. Две японские академии - военная и морс­кая - пригласили меня преподавать основы боевого ис­кусства их воспитанникам. Я получал огромное удоволь­ствие, когда ко мне приходили родители мальчиков, с которыми я занимался. Чаще всего они хотели поблаго­дарить меня: мои уроки сделали их сыновей сильными, здоровыми и ловкими.

Теперь у меня, конечно, не было времени подметать сад или убирать помещение, да и необходимость в этом от­пала. Однажды мне нанес визит владелец лавки, тот са­мый, что когда-то щедро заплатил за мой старый котелок и кимоно. Он пришел повидать меня, а когда прощался, сказал: "Вы к нам давно не заглядывали. Я стал беспо­коиться, не заболели ли... Рад видеть Вас в добром здра­вии, рад, что дела у Вас идут хорошо".

Все это время моя жена оставалась в Окинаве. Мой старший сын переехал в Токио еще раньше меня. Сред­ний и младший перебрались ко мне позже. Я дал слово не возвращаться в Окинаву, пока не исполню свою мис­сию до конца. Пока это было начало. Я не сомневался, что сумею обеспечить всю свою семью в Токио, как бы трудно ни было. Свершиться этому не было суждено. Моя жена отказалась переехать в столицу. Она редко говорила "нет", но если говорила, вопрос можно было счи­тать решенным: уговаривать ее не имело смысла.

У верующих Окинавы свои ритуалы и обряды, особое отношение к ним. Так, одним из самых важных считают почитание умерших предков. Его соблюдают аккуратно и трепетно. Моя набожная супруга и слышать не жела­ла о том, что можно покинуть могилы родных. О том, что­бы тревожить их прах и перевозить "неизвестно куда", я и не заикался. На мою просьбу переехать в Токио она ответила следующее. Ее долг оставаться в Окинаве и совершать религиозные обряды в память об усопших. А мой долг - сосредоточить все силы и мысли на работе. Я понимал, что ее не переспорить, и смирился. А ведь это означало разлуку на много лет...

 

Моя первая книга

 

Я не очень долго прожил в Токио, когда Гоан Косуги, художник, стал уговаривать меня написать книгу о Кара­тэ-до. Должен сказать, эта задача была не из простых. Я уже говорил о том, что никаких письменных материалов не сохранилось. Ни в Токио, ни в Окинаве. Поэтому я начал с того, что написал своим старым учителям - Аза-то и Итосу, написал всем друзьям и товарищам в Оки­наве. Я просил прислать мне всю информацию, поделиться своими мыслями и соображениями об искусстве Каратэ-до. Мои старшие и молодые товарищи не подвели меня и добросовестно выполнили все, о чем я просил. Когда же дошло до дела, и я засел за письменный стол, стало ясно: почти во всем я могу опираться исключительно на свой личный опыт. Опыт тех дней, когда сам постигал искус­ство боя в Окинаве.

Книгу с названием "Рюкю Кэмпо: Каратэ" опублико­вало издательство Букиёса в 1922 году. В предисловии я коротко рассказал о многих выдающихся людях. Вот их имена: Маркиз Хисамасса, бывший губернатор Окинавы, адмирал Рокурё Ясиро, вице адмирал Сосэй Огасавара, граф Симпэй Гото, генерал-лейтенант Сийоматсу Ока, контр-адмирал Нориказу Канна, профессор Норихиро Тоонно и Бакумонто Суейоши из "Окинава Таймз".

Когда я перечитываю свою первую книгу сегодня, мне ужасно стыдно: как неумело, неуклюже я писал. И все же... Ей я отдал все силы, старался, как никогда. С тех пор я написал немало книг и статей. Наверное, с точки зрения языка они написаны более ловко. Но та, самая пер­вая, мне все равно дороже. Так, говорят, любят не очень удачных детей... Кстати, оформил первую книгу Гичина Фунакоши его ученик, художник Гоан Косуги. И оформил очень здорово.

В книге было пять глав: "Что такое каратэ?", "Значе­ние каратэ", "Как преподавать и учиться каратэ?", "Струк­тура каратэ" и "Основы каратэ". В заключительной час­ти я объяснял, чего должен опасаться каратист на тре­нировках и во время поединка. Чтобы вам легче было представить себе, как я ощущал и воспринимал каратэ тогда, предлагаю короткий отрывок из своей первой книги.

"В глубинах человеческой натуры заложено семя раз­рушения. Так же, как дождь и гром сосуществуют с яс­ной, солнечной погодой. История человечества - это ис­тория взлетов и падений целых наций. Перемены - та­ков закон Небес и Земли. Воинственность и стремление к миру, созиданию так же неразделимы, как два колеса те­леги. В полноценном человеке уживается и то, и другое. Если вы всегда безмятежны, убеждены, что погода быва­ет только солнечной и ласковой, однажды вас неизбеж­но погубит страшная стихия или буря. Вот почему каж­дый день мы должны быть готовы к любым неожидан­ностям и бедствиям. Иначе не бывает.

Вот правило, формирующее дух и характер японца: в светлые дни помни о днях ненастных, тренируй тело, очи­щай мысли.

Сегодня мы живем в мире, наша страна совершает грандиозные перемены во всех направлениях жизни. Мечи, сейчас совсем ненужные, отдыхают в сундуках и шкафах. В настоящее время тонкое искусство самозащи­ты по имени Каратэ все больше и больше интересует лю­дей. Они то и дело спрашивают меня, нет ли толкового учебника или справочника по этому искусству боя. Даже из отдаленных мест приходят письма с таким вопросом. Экзамены и проверки, которые проходят наши юноши при отборе на военную службу, рисуют неутешительную кар­тину: сила и здоровье молодежи Японии год от года ра­дует все меньше и меньше.

Принимая все это во внимание, я задумал написать та­кую книгу. Можете называть ее учебником или справоч­ником. Это не важно. Важно, что она поможет этому виду спорта увлечь и охватить всю страну. Наши соотече­ственники укрепят силу и дух. Конечно, это первая жал­кая попытка, она не может не иметь досадных недостат­ков. Поэтому заранее прошу читателей не быть излиш­не взыскательными".

Книга имела успех, который превзошел все ожидания. Четыре года спустя ее переиздали с некоторыми дополне­ниями в издательстве Кобундо. Изменили и название:

"Рентен Госин Каратэ-дзитсу", что дословно звучит так - "Укрепление силы воли и самозащиты техникой каратэ". Моя следующая книга - "Каратэ-до Кёхан" - была опуб­ликована в 1935 году. В ней я подробно анализировал все типы ката. Художественным оформителем был тот же Гоан Косуги.

Журналы и еженедельники тоже стали проявлять ин­терес к новой теме. Статьи о Каратэ-до появлялись час­то. Но авторы преследовали разные цели. Одни - пока­зать истинную высоту и чистоту боевого искусства. Другие - вызвать сенсацию. Я не удержался и в заклю­чительной части своей первой книги процитировал фраг­мент статьи, которая появилась в одной из центральных газет Токио. Вот что писал автор:

"Цель каратэ - "построить" сильное тело. Это и тех­ника самозащиты одновременно. Говорят, каратист в хо­рошей форме может, поднимаясь из сидячего положения, пробить одним ударом потолок в комнате, разбить рукой бамбуковую палку, переломить два, а то и три бревна од­ним ударом кулака. Так же легко мастер каратэ единым движением порвет толстый канат, крепким сжатием ку­лака раскрошит камень. Словом, каратисты демонстрируют сверхчеловеческую силу. Они легко совершают то, что находится за пределами человеческих возможностей. "Чу­деса" - вот единственное слово, которым можно назвать их деяния и способности".

Ничего сверхъестественного, разумеется, в способно­стях мастеров каратэ нет. Называть это чудесами про­сто абсурд. Но, к сожалению, именно так и воспринима­ли тогда многие и каратэ, и людей, владеющих этим ис­кусством боя.

 

Друзья и приятели

 

Адмирал Рокурё Яширо - первый офицер военных сил Японии, кто признал и оценил Каратэ-до. Этого челове­ка знала вся страна, он прославился во время русско-япон­ской войны. Я уже вспоминал о том, что он приезжал в Окинаву посмотреть, как и чем занимаются каратисты. Тогда он был восхищен тем, что видел: обычными трени­ровками, учебными и показательными поединками. И тут же приказал всем военным, которые находились под его командованием, приступить к занятиям каратэ.

Я не имею понятия, откуда адмирал Яширо узнал, что я в Токио. Но он узнал и пригласил меня к себе домой в Койшикава Хара-маши. Оказалось, он помнит все, что видел в Окинаве. Более того, он сам, его сыновья и вну­ки были намерены всерьез заняться каратэ. Я согласил­ся приходить к ним раз в неделю и давать уроки воен­ного мастерства.

В дни занятий он сам встречал меня у ворот дома, оде­тый в кимоно, как требовал этикет. После урока также провожал меня лично. Мы часто беседовали до и после тренировок. Общение с этим удивительным человеком, столько пережившим, столько видевшим на своем веку, было для меня настоящим подарком судьбы. Я искрен­не привязался к адмиралу, любил его и уважал. Впрочем, слова всегда слабее чувств, которые они называют...

Никогда не забуду и другого морского волка, от которо­го тоже много узнал и многому научился, Исаму Такешита. Я знавал его, когда он был еще капитаном. Позже ему тоже присвоили звание адмирала военно-морских сил Японии.

Это может показаться странным, но среди моих при­ятелей и учеников было немало борцов сумо. Например, Уиширо Онишики, знаменитый чемпион тех лет. Впрочем, нынешнему поколению это имя может ни о чем не го­ворить. Иногда он приводил ко мне на тренировки дру­гих борцов сумо. Но мой зал был скромных габаритов, чего не скажешь о мастерах сумо. Поэтому я с большим удовольствием занимался с ними на манеже Онишики в Рёгоку.

Часто я давал уроки еще одному чемпиону по борьбе сумо. Его звали Фукуянаги. Беднягу постигла жуткая участь: он умер совсем молодым - отравился плохо при­готовленной рыбой-фугу.

Борцы были безупречными учениками: всегда собра­ны, внимательны, все впитывали, все запоминали. Как и сейчас, они много разъезжали по стране: соревнования, чемпионаты... но стоило им даже проездом оказаться в столице, они тут же являлись ко мне и подробно расска­зывали о своих успехах и неудачах.

Помню, как-то раз мы с Онишики прогуливались около моста Ишикири. Начался дождь. У меня зонта не было, и Онишики немедленно раскрыл свой. Ростом чемпион был выше шести футов, а я едва достигал пяти. Ясно, что от его зонта толку мне было мало. Борец заметил это и заставил меня взять зонт. Словесно это звучало так: "По­жалуйста, если Вам не трудно..." Сам же вытащил по­лотенце для рук, прикрыл им голову, и мы продолжили прогулку.

Уйдя из спорта, Онишики открыл ресторан в Тсукидзи. Однажды он пригласил меня поужинать там. Мне была предложена подушка, сам же хозяин сел на соло­менный коврик - татами. Так по законам этикета дол­жны сидеть за трапезой учитель и ученик. Мне остава­лось лишь восхищаться тем, насколько строго следует пра­вилам приличия великий чемпион.

Кроме Онишики и Фукуянаги, у меня брали уроки ка­ратэ еще с дюжину знаменитых борцов сумо. Должен признаться: я многому у них научился. Хотя формально учителем был я. Этому, конечно, есть объяснение, и не одно. Главное же вот что. Цель у каратэ и сумо одна: со­вершенствование тела и мысли.

 

Шотокан

 

Предвидеть размах катастрофы, которая потрясла То­кио в начале сентября 1923 года, было невозможно. Я говорю о великом землятресении Канто (Токийская рав­нина). Почти все здания этого района были деревянны­ми. Всего за несколько часов пожара, который вспыхнул после землятресения, столица превратилась в руины, мой додзё, к счастью, избежал страшной участи. Но многие ученики погибли в огне и под обломками зданий.

Мы, оставшиеся в живых, делали все, чтобы помочь ра­неным и лишившимся крова, в дни после бедствий, о ко­торых и сейчас тяжело вспоминать. Мои воспитанники вместе со мной вступили в отряды добровольцев и ра­ботали сутками без сна и отдыха: добывали еду для бе­женцев, разбирали руины, спасали людей, погребенных под обломками, искали и хоронили погибших.

О тренировках и занятиях, разумеется, на время забы­ли. Но зарабатывать на жизнь все равно было необходи­мо. Довольно скоро человек тридцать из нашей компа­нии нашли работу в одном из банков: мы делали над­писи по трафарету. Сейчас я уже не помню, сколько нам платили и долго ли мы проработали там. Запомнилось, как трудно и долго приходилось добираться до банка пешком. И так каждый день, утром и вечером.

Помнится еще одна характерная деталь того времени. По улицам японских городов тогда не ходили в туфлях. Носили сандалии или башмаки на деревянной подошве - гета. Они были двух видов: с двумя каблуками на пятке и на носке, и с одним - посередине подошвы. Я носил гета с одним каблуком, чтобы укреплять мышцы ног.

Так я обувался смолоду, еще в Окинаве, и не видел причины менять привычки, когда начал работать в бан­ке. Мои гета были вырезаны из тяжелого дерева, и каж­дый шаг звучал так громко, как будто на мне были кан­далы. Прохожие на улицах посмеивались. Наверное, я и впрямь выглядел забавно: в мои годы залезать на высо­кие каблуки! Люди думали, вероятно, что я хочу казаться выше. А между тем, мне шел уже шестой десяток... Поверьте, я был далек от мысли выглядеть моложе и привлекательней. Гета я рассматривал, как необходимую, ежедневную тренировку.

Шли недели, месяцы, и Токио понемногу оживал: вос­станавливались дома, и город вновь становился городом. Тут-то мы и заметили, что наш маленький тренировочный зал давно требует серьезного ремонта. Ведь здание по­строили не то в 1912, не то в 1913 году, и с тех пор в нем ничего не трогали и не меняли. Спасибо властям префектуры Окинава: они выделили немного денег. Их примеру последовало Общество гуманитарных наук Оки­навы. Так собралась небольшая, но достаточная для скром­ного ремонта сумма.

Начался ремонт, и нам пришлось искать помещение для тренировок. Первым меня выручил Иромиси Накаяма, прекрасный тренер по фехтованию и мой добрый друг. Услышав, что у нас временные трудности с тренировоч­ным залом, он "взял нас на квартиру": мы занимались в его спортивном манеже, когда тот освобождали фехтоваль­щики. Это было не всегда в удобное время, да и одного помещения теперь уже не хватало. Поэтому я взял в арен­ду небольшой дом по соседству с залом Накаямы. А вско­ре еще один, побольше, с просторным двором, что было особенно удобно для тренировок.

Но пришел день, когда и этого стало мало. Учеников у меня становилось все больше и больше. То же проис­ходило и в классах Накаямы. Получалось, что я уже со­здаю неудобства своему благодетелю. А денежная сторо­на по-прежнему оставляла желать лучшего. И я не мог позволить себе того, что было очевидной необходимостью: построить спортивный манеж специально для за­нятий каратэ.

Только в 1935 году в Японии началось строительство первого спортивного комплекса для тренировок по кара­тэ. Финансовую сторону взял на себя национальный ко­митет сторонников Каратэ-до. Весной 1936 года я впер­вые переступил порог нового комплекса в районе Тосима. Над входной дверью я увидел доску с названием - "Шотокан" - и остолбенел. Это был мой псевдоним, ко­торым я в юности подписывал свои стихи на китайском языке. Почему именно так решили назвать новое спор­тивное сооружение, известно одному Всевышнему.

Не скрою, я был польщен, я был горд, но... Мне было не­стерпимо горько: больше всего на свете я мечтал, что пер­выми в этот прекрасный додзё войдут мои учителя - Азато и Итосу. Увы, судьба распорядилась иначе...

В день торжественного открытия комплекса я закрыл­ся в своей комнате, воскурил фимиам и долго молился об их душах. Мне казалось, я вижу, как мои учителя улыба­ются и говорят: "Отлично, Фунакоши! Молодец! Только не вздумай успокоиться и впасть в самодовольство. У тебя еще уйма дел. Сегодня, Фунакоши, - лишь начало пути!"

Хорошенькое начало! Тогда мне было почти семьдесят лет. Где взять время, где взять силы, чтобы сделать все, что сделать необходимо? Правда, я, к счастью, не чувство­вал своего почтенного возраста, да и выглядел, говорят, моложе. И я решил, как требовали мои наставники, не сдаваться. Дел, и вправду, было невпроворот. Так или ина­че, но я переделаю их!

Я наметил план действий. Первое: продумать комп­лекс правил, которым будут следовать, как учебной про­грамме. Второе: определить требования к разным этапам обучения (дан и к/о). Учеников с каждым днем стано­вилось все больше и больше, наш новый зал, который ка­зался безупречным во всех отношениях, со временем стал

явно тесным.

Да, я не чувствовал себя старым и немощным. Но я совершенно трезво смотрел на вещи: не в моих силах справиться со всем. А число неотложных дел не умень­шалось, скорее, наоборот. Внимания и времени требовал не только новый комплекс. Во всех университетах Токио на факультетах физического воспитания формировались группы каратэ. Там не хватало педагогов. Одному чело­веку, даже молодому и энергичному, было бы нереально совместить руководство комплексом с беготней из одного университета в другой - просто не уложишься во вре­мени, не говоря ни о чем другом. Я рассудил так: лучшие мои воспитанники стали тренерами каратэ в тех универ­ситетах, где они учились или работали.

Текущие дела комплекса взял на себя мой младший сын. Что же тогда делал я? Я был идейным руководите­лем той единой учебной программы каратэ, по которой занимались в общеобразовательных школах, университе­тах, спортивных секциях и т.д.

Наша деятельность не ограничивалась территорией То­кио. Выпускники моего додзё и самых разных универси­тетов, став профессиональными каратистами, устраива­лись на работу в провинциальных городах и деревнях. Каратэ стало не просто известно во всей стране, его по­любили, желание овладеть этим искусством охватило Японию, повсюду строили специальные спортивные залы и комплексы. Теперь появились новые заботы: меня ата­ковали просьбами провинциальные секции. Я ездил по всей стране с лекциями, показательными выступлениями, консультировал молодых педагогов, посещал уроки, уча­ствовал в учебных поединках. Словом, дел хватало.

Меня часто спрашивают, почему я выбрал псевдоним "Шото", что по-японски буквально значит "сосновый при­бой". Может, в эту книгу объяснение моего странного выбора и не очень вписывается логически, но я с удоволь­ствием расскажу об этом. Простите старику сентимен­тальность.

Мой родной город Сури находится в сказочном по красоте месте. Его окружают горы с густыми лесами. Там растут сосны Рюкю и прочая экзотическая расти­тельность. Гора Торао принадлежала барону Айе. Факти­чески, он был моим первым покровителем в Токио. Слово "торао" в переводе значит "хвост тигра". Назвали гору, надо отдать должное, удивительно точно: она узкая и длинная, лес на ней густой и цветовым сочета­нием действительно похож на хвост тигра, особенно из­далека.

Я частенько гулял по Торао, любил бродить там по ночам в полнолуние или при безоблачном небе. Тогда казалось, что над головой шатер из звезд. Слышно было самое слабое дуновение ветра: раздавался легкий шелест сосновых веток и ты ощущал всем своим существом ве­ликую, глубокую тайну. Тайну жизни. Это не передать сло­вами... Я замирал и вслушивался в шорохи и звуки - меня окружала какая-то небесная, божественная музыка.

Во все времена поэты слагали стихи о первородной тайне, которая скрыта в лесах и чащах. Они стали сим­волом некого колдовского уединения, которое манило меня тоже с какой-то волшебной силой. Может, такую неистовую любовь к природе как-то объясняет мое ран­нее детство: единственный ребенок в семье, болезненный, замкнутый, даже нелюдимый. Но и отшельником меня тоже не назовешь. Как бы то ни было, самые счастливые, радостные и яркие минуты моей жизни я пережил в додзё среди учеников и в полном одиночестве - среди сосен Торао.

Тогда я уже работал учителем в Нахе - мне только перевалило за двадцать, - я часто отправлялся на длин­ный узкий остров в бухте, на берегу которой стоял по­разительный парк, созданный природой. Назывался он Окунояма. Представьте: великолепные, мощные сосны, огромный пруд - в нем плавают лотосы - и храм Буд­ды, единственное рукотворное произведение на всем ос­трове. Здесь я часами бродил, тихо восторгаясь, наслаж­даясь, размышляя... Тогда я уже несколько лет занимал­ся каратэ. Чем глубже я окунался в атмосферу этого искусства, тем больше проникался его духовной приро­дой. Когда я наслаждался одиночеством, слушая шелест сосновых ветвей, я достигал того, что требует каратэ от человека, избравшего этот путь: покоя мысли и духа. Этот образ жизни стал моим с раннего детства. Поэтому, когда я начал писать стихи и пришло время подумать о псев­дониме, я выбрал "Шото".

Собственно, я и не выбирал, это решилось само собой. И решилось, как доказало время так, как надо. Сейчас мой псевдоним знают лучше, чем имя, которым меня нарек­ли при рождении. Былаво, и не раз, когда я назывался просто "Фунакоши", не добавляя "Шото", люди не сразу понимали, о ком идет речь.

 

5. ОДНА ЖИЗНЬ

 

Великие потери

 

В Монголии и Маньчжурии уже было тревожно: вот-вот грянет война. Япония жила спокойно и безмятежно. Жизнь шла своим чередом, император занимался государ­ственными делами.

Ежегодно устраивались показательные выступления и состязания каратистов. Мне оказали честь быть посто­янным участником каждого такого события. Я до сих пор ясно помню до мельчайших подробностей, как демонст­рировал со своими воспитанниками достижения в кара­тэ перед императором. Полунищий юноша из Окинавы, который каждую ночь проходил не одну милю к дому своего учителя, в самой дерзкой фантазии не мог меч­тать о таком взлете каратэ и такой собственной карье­ре в будущем. Но это свершилось: мои ученики безуп­речно выполняли все ката, я сам выступал перед Его Величеством, а мне уже было далеко за пятьдесят.

Мне и раньше доводилось участвовать в показатель­ных поединках в присутствии императора. Тогда он был еще принцем. Помните, как он проездом останавливал­ся в Окинаве? Но тогда все было иначе: каратэ знали куда меньше других боевых искусств. Думаю, за пределами ос­тровов Рюкю его вообще не знали, а если и знали, то немногие. Теперь же оно занимало достойное место в ряду традиционных военных искусств. Я невольно вспоминал и сравнивал тот далекий день визита принца в Окинаву и день сегодняшний в Токио. Меня охватыва­ло понятное чувство гордости и торжества.

После показательных выступлений меня пригласил к себе обер-гофмейстер императора. Он сообщил мне, что Его Величество прекрасно помнит показательные выступ­ления, которые устроили в его честь в Окинаве много лет назад. И он спрашивает, не тот ли воспитатель, которого Его Величество видел на подобных выступлениях когда-то в Окинаве, участвовал и в сегодняшних состязаниях. Можете представить себе, что я почувствовал?

А мирных дней жизни оставалось считанное количе­ство... Конфликт в Маньчжурии усиливался и охватывал новые территории. Япония стала готовиться к большой войне. Желающих учиться у меня каратэ стало еще боль­ше. Стремительное начало войны с Китаем, а следом за ней войны, которая вошла в историю, как Вторая Миро­вая - и мой додзё уже не вмещает всех, кто решил учить­ся боевому искусству. Тренировались во дворе, прямо на улице. Среди упражнений было и такое: кулаком разби­вали обитый соломой столб. Грохот при этом был оглу­шающий. Я все опасался, что наши занятия побеспокоят соседей.

Как-то сам собой возник и каждый день совершался такой ритуал. Мой ученик становился передо мной на ко­лени и произносил с искренним чувством: "Сэнсэй, меня зовет долг. Я покидаю Вас, чтобы защищать мое Отече­ство и моего Императора". Эти слова я слышал, увы, много раз в день. Мои ученики тренировались напряженно, со­средоточенно, с утра до позднего вечера - готовились к бою с неизвестным врагом. И каждый верил, что он не­победим... В те дни я слышал, что некоторые военные офицеры напутствовали своих солдат так: "Если отказало ружье, стал тяжел меч, атакуй противника голыми рука­ми". Так родился новый термин военного дела - "атака каратэ".

Мои ученики - один за другим - гибли в боях. Уди­вительно, как у меня не разорвалось сердце: извещение, за извещением. И в каждом - трагедия: смерть моло­дого, сильного, так много обещавшего человека... Получив горестное сообщение, я шел в наш додзё, шел один, зак­рывался там и молился о душе павшего. Молился дол­го. И передо мной, как в кино, возникали картины: вот, он входит в зал, вот - тренируется, вот - что-то не по­лучается у парня, вот он улыбается, чем-то довольный... Так я прощался с каждым своим мальчиком...

Разумеется, и наша семья переживала беды и несчас­тья. С каждым днем они становились все тяжелее: уже было ясно, что война закончится поражением Японии. Весной 1945 года мой третий сын Гигё серьезно заболел. Его надо было срочно положить в больницу. Вместе со страшим сыном мы отвезли Гигё в Койсикаву. Пока я находился там, ухаживая за больным, мы лишились нашего спортивного комплекса: он был полностью разрушен при воздушном налете.

Я вспоминал, как его строили. Он был создан любовью и благородством друзей, преданных Каратэ-до. Это был символ любви и верности. Что касается меня... Эти было самое доброе и прекрасное из всего, что я сумел совершить. И вот теперь его нет. Но будущее несло нам еще более страшное испытание. Император подписал акт, признавая поражение Японии. Вслед за этим в Токио начался такой хаос, который я перенести не мог: я уехал в Ойту на ост­рове Кюсю. Туда же бежала моя жена, когда начались бои за Окинаву. По крайней мере, успокаивал я себя, я смогу спокойно жить вместе с ней. Да и прокормиться там, на­верняка, проще, чем в сошедшей с ума столице.

Как же я был далек от истины! В Кюсю меня ожида­ло совсем иное. Начнем с того, что из Окинавы в Ойту бежала уйма народу. Среди беженцев не было ни моих родственников, ни родственников жены. Надежды на то, что здесь легче прокормиться, тоже не оправдались. Не­много овощей, которые мы выращивали сами, да морские водоросли - их собирали на берегу - вот и вся наша еда.

Моя жена, вопреки всему, даже почтенному возрасту, со­храняла бодрость духа. Ну, увы, хватило ее не надолго.

Она внезапно заболела, и заболела тяжело. Она все­гда страдала астмой, но тут ей стало совсем худо: она практически задыхалась. Как-то я сидел у ее постели вечером. Вдруг она приподняла исхудавшее тело и повер­нулась лицом в сторону Токио. Губы ее шевелились, но беззвучно, и я понял: она молилась. Потом жена повер­нулась в другую сторону, в сторону Окинавы, и губы зашевелились опять. Конечно, я знал, о чем она думает. Повернувшись к Токио, она думала и молилась об импе­раторе и императорском дворце, о своих детях и внуках. Повернувшись в сторону Окинавы, она обратилась с последней молитвой к душам наших предков. Я понял: скоро моя жена встретится с ними.

Ее не стало. Умерла моя жена, которая все долгие годы нашей жизни делала главное: помогала и поддерживала меня во всем, что имело отношение к каратэ и что не имело... И когда я уехал в Токио, из-за чего нам при­шлось жить врозь, и когда мы были вместе еще в Оки­наве. Никогда ее жизнь не была легкой. Жили мы бед­но, и самые обычные радости, которые присутствуют в жизни любой среднеобеспеченной супружеской пары, нам были не по карману. Что видела в жизни моя супруга? Чем дорожила? На оба вопроса ответ такой: муж, дети, искусство каратэ. Ради этого и жила.

Ее неординарную натуру, я уверен, оценили люди Ойты. Для нее сделали исключение и нарушили вековую традицию погребения усопших. А традиция была такая. В деревне хоронили только тех, кто родился в Ойте. Тела чужаков отвозили в морг города Усуки. Но деревенские сановники распорядились тело моей жены предать огню здесь же, в Ойте. Думаю, за всю историю существования деревни такое исключение было сделано впервые. Так отдали последнюю дань лучшей из женщин.

Поздней осенью 1947 года я возвращался в Токио с урной, в которой покоился прах моей жены. Я собирался пожить немного в семье старшего сына. Старый поезд довоенных лет медленно подъезжал к столице. Он так часто останавливался! И на каждой станции я встречал своих бывших учеников. Они подходили ко мне поздоро­ваться и выразить соболезнования. Не имею понятия, как они узнали, что я еду именно этим поездом, кто рассказал им о моем горе, но я был очень тронут их вниманием и сочувствием. Настолько, что меня как будто "прорвало": слезы градом текли по щекам, я не мог, а потом уже и не пытался сдержаться. Это продолжалось до тех пор, пока в меня как-то незаметно не вошло ощущение: она умерла так же благородно и красиво, как и жила.

 

Осознание сути каратэ

 

Все чаще и чаще в последнее время я слышу, как люди говорят, что человек, которому нанесли удар каратэ, не­избежно умрет либо через три года, либо - через пять. Это звучит безжалостно и печально одновременно. Доля правды, однако, здесь есть. Поэтому мне хотелось бы хотя бы вкратце коснуться этой темы.

Утверждать, что если вы нанесете противнику тот или иной удар, то он приговорен к смерти через три или пять лет, по меньшей мере безграмотно. И в то же время, че­ловек, даже не потерявший сознания в момент удара, может через несколько лет действительно умереть. И причиной смерти будет тот самый удар многолетней дав­ности. Значит определенные удары каратэ способны сократить жизнь? Доля правды в этом есть.

Давайте разберемся. Как все происходит? Я не сомне­ваюсь, вы видели, и не раз, фотографии каратистов, кото­рые одним ударом голой руки разбивают доски или мно­гослойную кладку черепицы. И как правило, первый слой остается целым, а нижние получают серьезные повреж­дения. Взглянув на слой, который получил удар непос­редственно, вы не заметите на нем никаких признаков или последствий сильного механического воздействия.

То же самое происходит и с человеческим телом. Ни­каких синяков, опухолей, кровоподтеков, но внутренние органы могут быть серьезно травмированы. Известно много случаев, когда человек, получивший удар, не чув­ствовал даже боли. Время шло - иногда годы - и вдруг она появлялась. Человек уже позабыл о давнем ударе, а тот оказался роковым... Боль усиливалась, становилась невыносимой... Конец у таких историй часто трагичный.

Но наносить подобные удары, равно как и разбивать бревна и кирпичи - это одно. Истинное же значение Ка­ратэ-до - совершенно другое. Это вещи совершенно раз­ного порядка.

Предположим, что человек, искушенный в каратэ, легко разбивает пять толстых досок, лежащих друг на друге. Другой человек, ничего не знающий о каратэ, но сильный и хорошо тренированный, сможет разбить три, а то и че­тыре доски. Значит ли это, что второй постиг смысл и значение каратэ? Ну конечно, нет. Попытайся он приме­нить свою силу в поединке, его, наверняка, ждет пораже­ние. Да, он здорово сумел накачать мышцы рук, он силен, но он совершенный невежда в знании природы и духа боевого искусства.

Помню, как опасались полицейские власти столицы в первое время моего пребывания в Токио, что каратэ мо­жет быть использовано как смертельное оружие. Сегод­ня, думаю, люди не так наивны и глупы. Я уже прожил в Токио несколько лет, когда один высокий полицейский чин сказал мне следующее: "Знаете ли, тот, кто имеет при себе пистолет или нож, может быть арестован за незакон­ное хранение оружия. У каратиста оружие - его руки и ноги. За это не арестуешь... Я прошу вас: предостереги­те своих воспитанников. Они не должны пользоваться тем, что умеют, в делах противоправных. Ведь в стране так много бандитов и хулиганов".

Я понял, что если в моем классе окажется человек не­достойный, склонный к преступлению, а я научу его ка­ратэ, то есть вручу ему орудие убийства своими руками, мое имя будет опозорено навеки. Через мой тренировоч­ный зал прошли десятки тысяч учеников, моих воспитан­ников. Я знаю точно: ни один из них не использовал мои уроки в низких целях. Я очень этим горжусь. Горжусь теми, кого научил боевому искусству каратэ.

На уроках я постоянно твердил, что каратэ, в первую очередь, искусство самозащиты. Оно не терпит агрессив­ности, оскорбительных действий. Тогда это уже не кара­тэ. В одной из первых своих книг я писал: "Осторожней со словами, следите за ними, выбирайте нужные. Не хва­стайте, не давайте повода для зависти, иначе наживете много врагов. Не забывайте старую мудрую поговорку:

"Крепкое, высокое дерево ураган может сломить. А ива склонится, и буря пройдет мимо". Главные нравственные ориентиры Каратэ-до - благоразумие, осторожность и скромность.

Потому я всегда учил своих воспитанников быть на­чеку, в постоянной боевой готовности, и если дело дошло до применения каратэ, на слова и действия, унижающие противника, тут же накладывается строжайший запрет. Я наказывал им ни при каких обстоятельствах не пускать в ход кулаки, решая личные конфликты. Должен при­знаться, некоторые, особенно самые "молодые и горячие" спорили со мной. Они считали, что каратэ можно приме­нить в любой ситуации, если чувствуешь в этом необ­ходимость.

В этом суть повального заблуждения об истинном смысле и значении каратэ. Если в конфликте любой силы и серьезности дело дошло до каратэ, разногласия тут же становятся вопросом жизни и смерти. На земле нам отпущено не так много времени: несколько десят­ков лет. Можем мы часто позволять себе споры, реше­ние которых - либо жизнь, либо смерть?

В любой ситуации каратэ не должно применяться для нападения. Приведу пример .в доказательство своей пра­воты. У меня, правда недолго, тренировался один молодой человек. Он решил испробовать силу своего удара на собаке, которая охраняла дом по соседству. Итог такой. Парень промахнулся, чего не скажешь о псе. Тот оказался на высоте и искусал нахала, как следует: швы накладывали в больнице плюс обязательные уколы против бешенства.

Что до меня, так собака в них нуждалась больше. Как видите, каратэ не терпит извращения своей сути и наносит удар тому, кто это позволил.

Я хочу объяснить значение еще одного термина, так называемого "каратэ чоп" - рубящий удар. Термин используют профессионалы рестлинга. Честно говоря, я беру на себя большую смелость, т.к. мало знаю о профес­сиональном рестлинге. Их поединки видел только по телевидению: я не любитель толпы и сборищ, поэтому не хожу ни на стадионы, ни в спортивные залы, где прово­дят чемпионаты.

Этот удар "каратэ чоп" - главное оружие Рикидо-сана, человека, который сделал все возможное и невозможное для развиия профессионального рестлинга в Японии. За что многие, и я, в первую очередь, его очень уважают. Мне было любопытно, где он учился каратэ. Оказалось, когда Рикидо-сан был уже известным борцом сумо, он брал уроки у Юкио Тогавы, моего бывшего воспитанни­ка. После каратэ он перешел в профессиональный рестлинг. Другими словами, он уже был мастером несколь­ких боевых искусств, которые считал обязательными в своем деле.

Его знаменитый "каратэ чоп" я увидел по телевизору. это было не что иное, как разновидность удара шуто в каратэ. "Шуто" значит "рука-меч": рука бойца действу­ет, как меч или как нож. Пальцы руки вытянуты и плот­но сжаты.

Сходство этих двух ударов бросается в глаза, и все же это два разных удара. Вспомню свои телевизионные впечатления. Положение рук и движения Рикидо-сана на­поминали что-то из детской игры: так ребенок размахи­вает игрушечным мечом из бамбука. В каратэ "шуто" меньше всего походит на детские забавы, он устрашает. А на деле это смертоносный удар, подобный удару ост­рым лезвием меча.

"Шуто", нанесенный в область шеи или горла - вер­ная и мгновенная смерть. Если попасть по плечу, лопат­ка разбивается вдребезги. Это тот самый удар, которым иногда (есть и другие) разбивают доски и кирпичные кладки.

"Каратэ чоп", несомненно, младший брат, а то и дитя "шуто". Но опытному каратисту разница видна сразу. В каратэ, скажем, рука редко поднимается выше головы. (Только начинающим велят поднимать руку повыше, ког­да они отрабатывают ката, так добиваются большей свободы движений). Знаток же никогда не поднимет руку так высоко, как принято в профессиональном рестлин­ге при ударе "каратэ чоп".

Идем дальше. В рестлинге рука вытянута во всю дли­ну. Каратист сгибает ее в локте, здесь удар требует не­много движений, он короткий, иногда даже незаметный - настолько стремительный. "Каратэ чоп" выполняется иначе. Внешне, может быть, эффектней. Простой на пер­вый взгляд "шуто" - удар страшный, смертельный.

 

День за днем

 

Мне часто задают вопрос, на который люди почтенного возраста уже привыкли отвечать: в чем секрет моего долголетия? Говорю откровенно: секрет простой - уме­ренность и воздержание. Мне девяносто лет, а я чувствую себя прекрасно. Нет усталости, утомления, ни физического, ни душевного. Каждый день для меня начинается новая жизнь.

Да, умеренность. Наверное, стоит рассказать читателю о своих многолетних привычках. Тогда станет понятно, как я умудрился дожить до таких лет и сохранить бод­рость духа и тела. Помните, я писал, что родился раньше срока, был хилым и слабым, мои родные, знакомые, соседи горевали, что больше трех лет мне не протянуть. И вот -мне девяносто. Я все еще даю уроки каратэ, пишу кни­ги, мне постоянно приходят в голову новые идеи, я думаю, как их осуществить... Словом, я бы и сам не дал себе больше сорока пяти.

Начнем с питания. Это важно. Ем я "скромно", никог­да не наедаюсь до отвала. Овощи - моя любимая пища. Правда, мясо и рыбу я тоже люблю, но ем их редко и по­немногу. Я давно взял себе за правило съедать не боль­ше одной тарелки густой пищи и не больше одной мис­ки супа. Я убежден, умеренность в еде сохранила мне здоровье. Еще одно правило, которое я строго соблюдаю: летом ем горячую пищу, зимой - холодную. Например, в жару меня не заставишь съесть мороженое или выпить холодный напиток.

Теперь об одежде. Она не должна быть тяжелой и очень теплой. В Окинаве такие вещи и не нужны - там всегда тепло. Но и в Токио зимой я стараюсь одеваться как можно легче.

Не люблю, когда в комнате жарко. Я никогда не пользовался никакими обогревателями, ни электрически­ми, ни угольными, которыми до сих пор спасаются от холода в деревнях. О грелках в постели я уже и не го­ворю.

Круглый год я сплю на тонком матрасе. Подушка или из шерсти, или байковая. Даже зимой, в сильные моро­зы я укрываюсь одним пикейным одеялом. Никогда не пробовал укрыться потеплее. Наша семья была бедной, и я с детства привык к некоторому аскетизму. А позже я не видел оснований менять привычки. Да и не хотел. Я и сегодня живу в доме, за который плачу только ренту, купить его мне не по карману. Впрочем, речь не об этом. Я всегда выбирал комнату на верхнем этаже. И сейчас тоже. Причем, отношусь к этому щепетильно, может, даже слишком. Но мне необходима лестница: это прекрасный способ тренировать мышцы ног. Уверен, и эта привычка давала и дает здоровье и долголетие.

Просыпаюсь я всегда рано. То, что я скажу дальше, кому-то может показаться странным, особенно тем, кто привык к помощи прислуги. Итак, первое, что я делаю проснувшись: сворачиваю одеяло и прячу его в шкаф. Даже своей жене я не позволял сделать это вместо меня. Не позволял и детям, а теперь и внукам. Есть вещи, ко­торые человек должен делать сам: подмести в комнате, проветрить и свернуть постельное белье, вытереть пыль на книгах. Я твердо верю, что чистота в доме очень важ­на. И следить за ней должен тот, кто в доме живет. Во всяком случае, это еще одна из моих многолетних при­вычек.

Утром я делаю одно и то же, в одинаковой последо­вательности. Постельное белье уже в шкафу. Теперь я вытираю пыль с портрета императора в дворцовом оде­янии. (Этот портрет подарили мне сыновья). Теперь че­ред Такамори Сайго, государственного деятеля. (Этот портрет - подарок его внука, Кисиносукэ Сайго). Так я приветствую исторические лица Японии. После - подме­таю комнату, выполняю несколько упражнений каратэ и завтракаю - ем простую растительную пищу.

Сейчас я время от времени даю себе поблажку, о ко­торой в молодости и речи быть не могло. Теперь перед обедом я могу немного вздремнуть. По вечерам я обыч­но читаю или пишу. Пишу по просьбе своих воспитанни­ков. Они уже давно закончили свои университеты, поразъ­ехались кто куда, но все еще желают получать от меня весточки. Кто-то ждет совета, кому-то нужно "дать укорот", а то и просто написать о своем житье-бытье. И моим ученикам сразу ясно: я жив, здоров, занимаюсь тем-то и тем-то, читаю то-то и то-то... И им спокойно, и я при деле.

Так вот, о письмах... В детстве меня учили каллигра­фии. Я и тогда никому не позволял приготовить для меня чернила: только сам. Кстати, вы знаете, как в Японии готовят чернила? О, это не просто целый процесс, это про­цесс долгий. Тонкий брусок из твердого красящего веще­ства нужного цвета трут о каменный сосуд с водой. Дело это не терпит торопливости, здесь важны тщательность и терпение. Я по-прежнему пишу только такими черни­лами, других не признаю. И, разумеется, готовлю их сам. Бывает, я запаздываю с ответом на письма моих бывших студентов. Надеюсь, они знают настоящую причину за­держки и не грешат на мои годы.

Интересную вещь я обнаружил. Кода я пишу, мне не нужны очки, но когда дело доходит до чтения текста, на­писанного карандашом или чернилами, очки просто необходимы. Слух у меня ничуть не изменился с годами. А вот зубы... Так и быть, признаюсь: зубы у меня встав­ные. Когда я ем, у меня к ним нет претензий. Но бывает, во время разговора я чувствую, что они как-то слабо дер­жатся во рту и боюсь, могут вывалиться. Представляете картину? Поэтому мне приходится прижимать их к дес­не пальцем, что выглядит, мягко говоря, странновато. Ду­маю, на днях я все же закажу себе другие, получше.

Как бы то ни было, не может человек дожить до моих лет и при этом не вызвать удивления окружающих. Иног­да я поддразниваю свою старшую невестку: "Следи за му­жем! Скажи ему, чтобы был поосторожней, когда едет в город - на трассе столько машин и автобусов! А он у тебя уже не молод".

"Как насчет тебя, - она всегда подыграет мне. - Тебе-то, дедушка, сколько уже стукнуло?"

Чего я не делал никогда - не курил и не пил. Эти при­вычки нашли себе другого хозяина. Когда я был подрост­ком, мои учителя каратэ всего один раз коротко высказа­лись по поводу табака и алкоголя. Этого было достаточ­но. Один из них сказал: "Если ты попадешь в компанию из десяти, двадцати, пятидесяти приятелей, не забывай: все они, если напьются, могут превратиться во врагов. Помни об этом всегда. А потом решай, пить тебе или нет".

Привычка каждый день принимать ванну - одна из са­мых любимых и давних. Вода никогда не бывает горячей, как водится у моих соотечественников. Нет, я люблю чуть теплую воду, и лежу в ней недолго. Когда-то я часто ходил в баню. Мне то и дело предлагали сделать мас­саж. Я ни разу не получил от него удовольствия: мне было щекотно. То ли массажист был неумехой, то ли просто это удовольствие не для меня, не знаю. Так или иначе, не люблю я массаж. Сейчас молодняк моей семьи часто предлагает размять мне мышцы. Я отказываюсь. Зачем? Для человека моего возраста они у меня в пре­красном состоянии.

И это правда, хотя глядя со стороны, как я иду по ули­це, может сложиться иное впечатление. Дело в том, что я верен так называемой скользящей или плавной поход­ке, модной в годы моей юности. Ее называли "суриаси". Молодежь сегодня не знакома с вышедшем из моды сти­лем ходьбы. И может подумать, что у меня слабость в коленях, что абсолютно неверно.

Я люблю путешествовать в одиночку. Часто езжу, на­пример, в Камакуру. Мне не нужна помощь, когда я сажусь или выхожу из поезда. Всегда досадно, когда университеты присылают за мной машину, если я должен вы­ступить перед студентами. Бывает, мое уединение на прогулках нарушают встречи с бывшими воспитанника­ми. Им я всегда рад. Но очень не люблю, если они на­стойчиво - попросту навязывая свою помощь - прово­жают меня туда, куда я направляюсь. У меня сразу пор­тится настроение. Да, через какой-то десяток лет мне стукнет сто. Но я не чувствую, что мне нужна чья-то посторонняя помощь. Вот память моя уже не та, что прежде. Это очень огорчает. Я часто забываю важные вещи. Могу выйти не на той станции. Но и молодые люди, думаю, мо­гут что-то перепутать или забыть. Поэтому я отказыва­юсь считать свою забывчивость признаком старости.

Плохо, что эта, скажем так, особенность моей памяти распространяется и на студенческие группы каратэ раз­ных университетов. А их так много! Я же порой не по­мню не только имен своих студентов, но и того, в каком университете они учатся. Пока они студенты и носят положенную форму, дела еще не так плохи. А как быть, когда они закончат университет и наденут обычную одежду?

Частенько люди, которых я учил каратэ десятки лет на­зад, бывая в Токио по делам, приходят ко мне в гости. С их появлением прошлое, конечно, оживает, но... Число моих бывших воспитанников - это десятки тысяч. И бывает, я не знаю, как обратиться к гостю, прячусь за ду­рацкой фразой: "Как же ты вырос!"

Тогда кто-то из внуков незаметно толкает меня и ши­пит в ухо: "Дедушка, ты что? Перед тобой красивый пре­успевающий господин. Как-то неловко напоминать ему, что он вырос". Все равно узнаю я их, или нет, я всегда страшно рад, когда мои мальчики навещают меня. Спаси­бо им за это.

Сейчас самое большое удовольствие для меня нахо­диться в обществе молодых энтузиастов каратэ. Не­сколько лет назад, четыре или пять, меня пригласила одна такая группа из Симоды. Ехать надо было с пересадкой. Сначала поездом, потом на автобусе. Молодые хозяева, видимо, ожидали, что дорога сильно утомит меня.

Очень заботливо, все время спрашивая, как я себя чув­ствую, меня проводили в гостиницу, где уже был готов удобный номер на первом этаже. Я попросил заменить его на другой, этажом повыше. Дескать, мне больше нра­вится вид сверху. Надо же было как-то объяснить свою странную просьбу. Дежурный отеля был счастлив уго­дить почтенному старцу. Тут влезли со своей заботой мои молодые каратисты. Не споткнусь ли я, поднимаясь по ступенькам? Они так бурно и громко выражали свои опасения, что уже и дежурный отеля посматривал на меня с сомнением. Что было делать? Пришлось показать, что человек моих лет вполне в состоянии и подняться, и спуститься с лестницы. При этом не упасть и даже не споткнуться.

Как выяснилось, жители городка решили, что я намного моложе. Лет на двадцать, не меньше. Вообще-то, я вспо­минаю поездку в Симоду с удовольствием. Мои молодые хозяева тоже, кажется, остались довольны мною.

Когда я ехал обратно в поезде, я все вспоминал их лица: как они слушали, как говорили сами, о чем говори­ли... И пришло ощущение радости: я жил не зря. Про­гресс в идее проповедования Каратэ-до - налицо. Но мне хотелось большего. И я решил пожить еще, столько, сколь­ко необходимо, чтобы завершить то, что задумал много лет назад.

 

Правила хорошего тона

 

Есть молодые поклонники каратэ, которые считают, что можно овладеть искусством отработав ката с тренером в додзё. И этого достаточно. Они, порой, прекрасно вла­деют техникой боя, но каратистами их назвать нельзя. Буддисты говорят: "Додзё может стать любое место". Эти слова должен помнить тот, кто решил следовать ис­тинному пути Каратэ-до. Что значит не просто обрести ряд навыков самообороны, но постичь тайны великого ис­кусства добра и честности. Постичь и следовать им в жизни, в каждом деле, важном и не очень.

При встрече мы говорим: "Доброе утро" или "Добрый день", перебрасываемся парой слов о погоде. Это ежед­невный ритуал приветствий, мы совершаем его, не думая, механически. Но существуют и более важные и сложные моменты общения. Давайте подумаем о них.

В наше время либерализма и демократии меня, несом­ненно, обвинят в консерватизме и даже реакционности. Пусть так. Я говорю о том, что является моим убежде­нием. Учтивость и вежливость, которые мы проявляем по отношению к соседям, знакомым и незнакомым, должна распространяться на наших родных, на членов семьи. Нам стоит побольше думать и заботиться о наших бра­тьях и сестрах, о наших родителях и дедах с бабками. Увы, этому как раз часто придают мало значения, а то и не придают вовсе.

Особенно молодые... Тем просто необходимо проявлять побольше заботы и уделять больше внимания своим се­мьям. И это важно не только для тех, кто хочет стать на­стоящим каратистом. Это относится к каждому предста­вителю человеческого рода. А для каратиста забота о близ­ких должна занимать первое место в душе и мыслях. Тренировка тела, отработка техники - это все потом.

Любовь к каратэ, любовь к себе, своим родным и дру­зьям - только через это приходит любовь к своему оте­честву. Истинный смысл каратэ можно осознать лишь через эту любовь.

Вот простейший пример: вы пришли в городскую баню. Уверен, нет человека, кто не столкнулся бы там с малоприятной вещью: поиски глубокой деревянной шайки увенчаются частичным успехом. Вы найдете такую, но она будет наполовину полна грязной воды. Значит перед тем, как мыться, вам придется очистить таз от чужой грязи. А до вас тазом пользовался тот, кого обошло сто­роной элементарное воспитание. Вежливость - чуждое ему и слово, и понятие. Некоторые затыкают общую во­досточную трубу полотенцем, чтобы поплескаться в воде, которую потом другие будут пить и варить на такой воде пищу. Иногда мужчины, желая побриться, видят, что зер­кало занято, и вместо, того, чтобы подождать минуту-дру­гую, бреются без зеркала, что опасно - можно легко по­резаться. И вряд ли такое зрелище будет приятно тем, кто рядом. Человек воспитанный, надев на себя чистую одеж­ду после бани, не поленится сделать два-три шага, чтобы поставить на место корзину, где лежало его белье и одеж­да. Он не бросит корзину где попало, предоставив наво­дить порядок служащему. В городской бане сразу видно, кто есть кто. Другого места, где бы человек буквально "раздевался до нитки", в мире не существует.

Сейчас уже не припомню, как давно я читал автобио­графию ныне покойного Сэйдзи Нома, основателя изда­тельства Коданса. Но никогда не забуду его книгу, очень уж многому я у него научился.

Один эпизод просто потряс меня. "Я привык ходить в городскую баню каждое утро, - пишет Сэйдзи Нома. - Когда бы я не пришел, банщик приветствовал меня сло­вами: "Добро пожаловать!" Когда я уходил, он говорил:

"Спасибо". Долгое время мне и не приходило в голову ответить ему, но вдруг понял, что это невежливо, и с тех пор всегда отвечаю". Он постоянно подчеркивал, насколь­ко важно ответить на приветствие, самое что ни на есть ритуальное. И я взял за правило следовать его примеру. Входя в городскую баню, я в ответ на слова: "Добро по­жаловать!" впервые улыбнулся и произнес: "Добрый ве­чер!" Банщик удивился с непривычки и тоже улыбнулся. Когда я уходил, в ответ на его "Спасибо!", я сказал: "Всего доброго! Спокойной ночи!" После этого наши отношения изменились. В них появилась теплота и искренность. Если раньше в его тоне не было ничего, кроме заучен­ных, обязательных интонаций, теперь в нем звучала лич­ная симпатия, он приветствовал так именно меня, прощал­ся - со мной. А для меня ежедневный поход в баню стал чем-то большим, нежели просто режимным привычным делом.

Новым своим ученикам я неизменно говорю следу­ющее: "Если ты думаешь лишь о себе, а на других тебе наплевать, ты не готов ни понять, ни принять Каратэ-до". Я убедился на опыте в том, что серьезные студенты все­гда думают о тех, кто рядом. Именно они демонстриру­ют непоколебимую преданность цели, что очень важно, когда человек занимается каратэ долгое время.

Каждый год в апреле месяце классы по каратэ прини­мают новых студентов, поступивших на факультеты физи­ческого воспитания университетов Японии. К счастью, большинство из них приходят сюда с двойной целью: ук­репить силу духа и нарастить мощь физическую. Но есть и такие, кто желает обучиться каратэ лишь для того, что­бы быть и чувствовать себя неуязвимым в бою. Меньше, чем через полгода они либо уходят сами, либо их отчис­ляют из университета: нет смысла продолжать обучение тех, у кого цель просто глупая и недостойная. Только че­ловек высоких идеалов найдет настоящий интерес в ка­ратэ, найдет радость в строгих правилах поведения, в за­конах общения, которые накладывает на любого Каратэ-до. Тот, кому дано почувствовать это, будет заниматься с каж­дым днем упорнее и упорнее, с каждым днем искусство каратэ станет захватывать его сильнее и сильнее.

 

6. ЗАПОВЕДИ В УЧЕНИИ

 

Шесть правил

 

Овладеть Каратэ-до - не значит отрабатывать различ­ные ката, - важно понять смысл, проникнуться его духом. Но я уже подробно писал об этом в другой своей кни­ге. Поэтому сейчас остановлюсь на шести основных пра­вилах. Их должен строго соблюдать каждый, кто всерьез намерен познать природу искусства каратэ.

1. К тренировкам приступайте в состоянии полной со­бранности и серьезном настрое мысли. Я говорю сейчас не о прилежании и усердии. Сейчас речь о том, что вы постоянно должны помнить о противнике. Каждую се­кунду. В любом положении: сидя, стоя, делая шаг-другой, поднимая руку. Если вы наносите удар, у вас не должно быть и капли сомнений в том, что этот удар решает ис­ход схватки. Если вы допустили ошибку, значит вы, ско­рее всего, проиграли. К этому надо быть готовым. Про­игрывать надо уметь.

Можно тренироваться годами. Но если вы просто пра­вильно двигаете руками и ногами, прыгаете, как марионетка, то ваши уроки каратэ мало чем отличаются от занятий танцами. И вы никогда не достигните главного, не сумее­те уяснить квинтэссенцию Каратэ-до. Собранность и се­рьезность важны не только для последователей Каратэ-до. Это в такой же степени важно для каждого человека в повседневной его жизни. В конце концов, жизнь - это борьба за выживание. Самодовольство - вещь опасная: если в этой борьбе вы потерпели серьезное поражение, не уповайте на то, что у вас будет еще шанс. Может и будет, а может - нет!

2. Тренируйте сердце и душу, не забивая голову бес­покойными, ненужными мыслями. Часто человек, которо­му не достает собранности и серьезности, углубляется в теоретизирование. Вот пример, кстати, довольно распро­страненный. Парень два месяца бился над каким-то ката и, наконец, жалуется: "Как бы упорно я не тренировался, ничего у меня не выходит. Не могу я выполнить это ката как следует. Что делать?" Два месяца! Как можно отра­ботать ката за два месяца?!

Скажем, "киба-дачи" - поза наездника, на первый взгляд совсем простая. На деле же еще никому не уда­валось выполнить ее верно, не тренируясь ежедневно в течении года, а то и больше. И жаловаться через два месяца просто глупо.

На занятиях вообще - поменьше слов, побольше дела. У других уже получается то или иное ката, а у вас - нет. Почему? Задайте этот вопрос себе. И продолжайте тре­нироваться, пока не упадете в изнеможении. В прямом смысле слова. Безо всяких преувеличений. Изнеможение еще не показатель успеха. Продолжайте работать в том же жестком режиме. Знайте: слова можно быстро за­быть. И не всякое слово стоит помнить. Но то, чему на­учится ваше тело, не забудется никогда и останется с вами на всю жизнь.

3. Каратэ-до - сложный комплекс ката, навыков и приемов. За короткое время ими овладеть невозможно. И еще. До тех пор, пока вы не поймете смысл каждого ката, каждого приема, вы и не выучите их. Тренируйтесь хоть всю жизнь. В каратэ все взаимосвязано, и если вам не удается воспринять все в целом, лучше займитесь чем-то другим. Каратэ-до - не для вас.

Но стоит глубоко и полностью овладеть хотя бы одним приемом, вы тут же ощутите его связь с остальными. Другими словами, вы осознаете, что все - а их более двад­цати - ката, в сущности, производные от нескольких. И если вы мастерски овладели одним из них, то очень скоро в совершенстве освоите и другие. Даже не прилагая осо­бых усилий. Достаточно внимательно наблюдать, как их выполняют ваши соперники или наставники. И под ру­ководством толкового тренера повторять движения и позиции.

Сейчас я расскажу одну старую историю. Может тогда станет яснее, что я имею в виду. Жил когда-то знамени­тый актер, чтец старинных баллад и легенд. В юности у него был очень строгий педагог. День за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, да что там, год за годом(!) учи­тель заставлял парня читать один и тот же отрывок из "Тайкоки" ("История Тойотоми Гидеоши"), не позволяя продвинуться ни на строку дальше.

В конце концов, парня охватило отчаяние. А речь идет (если я ничего не путаю) о великом мастере Кошидзи. Он уверял сам себя в том, что выбрал не ту профессию. И однажды ночью удрал из дома своего наставника, от­правился в столицу сёгунов Идо в поисках другого спо­соба заработать на жизнь, желая "сжечь за собой мосты".

В пути он решил заночевать в одной из гостиниц пре­фектуры Сизуока. В ней же, как раз в тот вечер - вот он, перст судьбы - проходил конкурс чтецов. Кошидзи подумал, что терять ему нечего, а время убить надо, при­нял участие в конкурсе и прочел, конечно же, тот самый отрывок из "Тайкоки". Когда он закончил, организатор ве­чера чтецов, не сдерживая восхищения, воскликнул: "Это потрясающе! Скажите, кто вы? Сомнений нет: вы - ве­личайший мастер. Но ваше имя?"

Молодой Кошидзи был совершенно сбит с толку нео­жиданным восторгом слушателей. Он смутился и при­знался, что никакой он не мастер, а лишь новичок, да и то неудачник. Тут его собеседник совсем опешил: "В это не­возможно поверить! Вы выступили, как большой актер. Не каждая знаменитость сумеет прочесть так, как вы. У кого вы учились?"

И тут Кошидзи прорвало, он рассказал все: как мучил его учитель, как он не выдержал и убежал из дома.

"Какую глупость вы совершили!" - Ужаснулся орга­низатор. - "Как раз его требовательность и сделала вас мастером. Вы проучились у него всего несколько лет, и этого хватило, чтобы превратить вас в большого артис­та. Хотите добрый совет? Возвращайтесь назад, просите прощения у своего учителя, умоляйте его не отказываться от вас и продолжить занятия".

К счастью, Кошидзи не был упрямцем. Он сделал так, как ему советовали и стал великим актером своего вре­мени.

Я рассказал эту историю не для того, чтобы вдохно­вить начинающих актеров. И даже не для того, чтобы лишний раз поучать молодых каратистов. Это просто жизненный урок, не придуманный: все события этой ис­тории происходили на самом деле. Может, кому-то она пригодится, а может, и нет.

4. Избегайте самомнения и чванства. Человека, кото­рый расхваливает себя, упиваясь звуком собственного голоса, человека, который идет по улице с таким видом, будто вся улица принадлежит ему, никогда не будут по-настоящему уважать. Кто бы он ни был, и чего бы он не умел. Будь то каратэ или любой другой вид боевого ис­кусства.

Еще большая дикость, когда своими умениями хвалится тот, кто на самом деле ничего не может. В каратэ такое случается с новичками: они не в силах устоять перед ис­кушением похвастаться. И тем самым позорят и себя, и выбранное ими искусство боя.

5. Старайтесь трезво оценивать себя и перенимать все, достойное того, в работе других. Если вы каратист, вы, наверняка, часто смотрите чужие поединки, наблюда­ете за тренировками своих соперников. Раз так, вы за­мечаете и отмечаете их сильные и слабые стороны. Слабые вам ни к чему. А сильные старайтесь перенять и органично включить в свой рисунок боя. И еще. Если вам показалось, что кто-то сегодня работает хуже, чем обычно, или слабее, чем может, спросите себя сами: все­гда ли я выкладываюсь полностью? В каждом из нас есть и хорошее, и плохое. Мудрый человек ищет в другом хорошее. Находит и подражает. А плохое? Его и искать незачем.

6. Соблюдать правила хорошего тона всегда, при лю­бых обстоятельствах, на людях и дома - этому закону следуйте строго! В боевых искусствах, в каратэ - особен­но, новички, которые никогда не позволяют себе выйти за рамки приличий, достигают куда больших успехов. И часто в своем мастерстве они со временем превосходят даже наставников. Я много раз слышал, как обращаются педагоги к тем, кто пришел учиться у них искусству ка­ратэ: ученик, последователь, воспитанник, юноша и так далее. Мне кажется, этих слов лучше избегать: не далек тот час, когда "юноша" может стать сильнее и искуснее своего учителя. Да и сам педагог, произнося их, рискует показаться чванливым, а то и впасть в самодовольство, за­быть о том, что в один прекрасный день молодой чело­век, о котором он говорит с некоторой снисходительно­стью, не только может сойтись с ним в поединке, но и победить своего наставника. Причем поединком я назы­ваю не обязательно схватку каратистов. Это может быть любое жизненное столкновение.

Знаменитая сказка о том, как черепаха догоняла и до­гнала зайца, на мой взгляд, полезна не только детям. Я часто говорю молодым коллегам: "Достичь совершенства в каратэ-до невозможно до тех пор, пока на тебя не сни­зойдет (именно этот глагол!) понимание, что в первую очередь. Каратэ-до - вера, мировоззрение, образ жизни".

Ступая на этот путь, человек молится о том, чтобы до­биться успехов. Позже он осознает, что ему необходима помощь со стороны. Здесь успеха в одиночку не добьешь­ся. И так, при помощи других, принимая и перенимая от них все лучшее, человек достигает внутреннего состоя­ния, которое превращает искусство в веру. Совершен­ствуются и тело, и душа его - так приходит понимание истинного значения и смысла Каратэ-до.

Хотелось бы мне ошибиться, но боюсь, я прав - слиш­ком уж часто я слышу, как в разговоре молодых карати­стов мелькают такие выражения: дзитсурёку-гата - че­ловек большой силы, дзиссен-гата - непобедимый воин. Эти выражения звучат по-детски наивно и демонстрируют полное непонимание сути Каратэ-до.

Главные ориентиры Каратэ-до - совершенствование мысли и тела. Поэтому пользоваться словами, превозно­сящими лишь физическую мощь, говоря о Каратэ-до, нельзя. Один буддистский святой - Нисирен - очень точ­но сказал: тот, кто изучает Сутры, должен читать их гла­зами, что на лице его, и глазами, что в душе его. Лучше невозможно сказать: постигать каратэ нужно и душой и телом.

 

Против правил

 

Должен сознаться, мне приходилось идти против стро­гих правил, на соблюдении которых я так настаиваю. Это случилось вскоре после того, как окончилась Мировая война.

В то время мне не было еще восьмидесяти, и я был по­бодрее и поактивнее, чем сегодня. В тот день я отправил­ся на вечер поэзии в Тамагаву. Вечер затянулся до позд­него часа - пили много, говорили еще больше. И я едва поспел на последний поезд, идущий в Токио.

В Японии тогда царил послевоенный хаос. Считалось опасным выходить на улицу ночью. Я же решил, что к старику никто не привяжется, и, сойдя с поезда, спокой­но побрел домой. Район Токио, в котором я жил, был сильно разрушен и довольно безлюден. Мой дом, к счас­тью, уцелел, но идти до него было далеко.

Начался дождь, и я поднял воротник пальто, раскрыл зонт и шел себе дальше. Все случилось где-то между Отсукой и Гикавашитой. Началось с того, что из телефон­ной будки неожиданно выскочила темная фигура.

- Эй, дед! - Закричал он и сделал выпад, пытаясь схва­тить мой зонт.

Я подумал было, что это кто-то из моих знакомых, и посторонился учтиво, снял шляпу, чтобы поклониться в знак приветствия.

Человек удивился, помолчал и странным голосом спросил:

- Как насчет курева, дед?

Только тогда до меня дошло, что передо мной граби­тель. Но по его тону я понял, что это, скорее, любитель-новичок в воровском промысле. Он больше хотел казать­ся бандитом, чем был им на самом деле.

- Я не курю, - ответил я.

Тут стоит пояснить читателю следующее: я никогда не ношу с собой даже портфеля. В ту ночь при мне была лишь пустая коробочка от завтрака и пара книг.

- Зачем ты врешь, дед? - Не отставал парень. - У тебя, наверняка, найдется пара-тройка сигарет.

- Я уже сказал, я не курю. Будь так добр, дай мне пройти.

- Ишь чего захотел! Показывай портсигар и кошелек. Я сам посмотрю, что у тебя есть.

- Там нет ничего ценного для тебя, - сказал я.

- Так я тебе и поверил! - Он выхватил у меня зонт и, казалось, собирался меня ударить.

Он стоял так, что был совершенно открыт для удара. Когда он замахнулся зонтом, я поднырнул под него и пра­вой рукой крепко схватил парня за - как бы это сказать помягче - наружные половые органы. Боль была, могу себе представить, какая. Нестерпимая! Зонт упал на зем­лю. Парень вскрикнул очень резко и коротко, потом ка­залось, отключился. Я испугался даже: не умер ли он?

Тут, на мое счастье, появился полицейский, и я сдал ему моего обидчика.

По пути домой меня замучили угрызения совести. Ведь парень, скорее всего, недавний солдат, только что вернув­шийся с фронта. Работы нет, денег нет, вот он и решил по­живиться на мне. Я же сделал то, что запрещаю делать своим студентам: нанес оскорбление. Я не люблю себя за этот поступок. Мне стыдно.

 

Каратэ - для всех

 

Самое удивительное и ценное в каратэ то, что оно до­ступно всем, молодым и старым, сильным и слабым, муж­чинам и женщинам. Этим оно отличается от многих боевых искусств. Более того, для тренировок каратэ час­то даже партнер не нужен. Разумеется, когда дело дохо­дит до спарринга (кумитэ) и вольного спарринга (дзию кумитэ) без противника не обойдешься. Но в начале он не нужен. Не нужна и какая-то особая одежда или фор­ма. Даже без додзё можно обойтись, каратэ прекрасно занимаются во дворе, на поляне, да где угодно. Конечно, тот, кто всерьез намерен овладеть всеми ката, достичь настоящего мастерства, должен тренироваться в специ­ально оборудованном додзё. Но многие приходят в ка­ратэ, чтобы укрепить здоровье, добиться совершенства духа и тела. А для этого не нужны ни партнер, ни додзё, порой, и тренер не обязателен.

Женщины и раньше занимались каратэ. Но сегодня это выглядит иначе. Во-первых, больше женщин прихо­дят в додзё или тренируются самостоятельно. Во-вторых, стало меняться отношение к самому факту, что каратэ ~ дело чисто мужское. Я вижу в этом добрый знак и для Каратэ-до, и для прекрасной половины человечества. Но успокаиваться рано.

Общественное мнение еще не всегда одобряет женщин, избравших путь Каратэ-до. Правда, сами женщины не больно обращают на это внимание: каратэ захватывает одинаково - и мужчин, и женщин. Одна из причин, ду­маю, в том, что ката каратэ очень грациозны, они напоми­нают танцевальные па. Нынче по телевидению в женс­ких передачах часто показывают так называемые "упраж­нения для красоты". Я смотрю на них и думаю: для этих целей наши ката куда эффективнее, а выполнять их можно где угодно и когда угодно.

Меня часто спрашивают, не станет ли женщина, знаю­щая каратэ, выйдя замуж, подавлять мужа. Глупости. Наобо­рот, жена, избравшая путь Каратэ-до, - самая покладистая и любящая. Ибо каратэ начинается с учтивости и учтивос­тью заканчивается. Жене, воспитанной в этом духе, и в голову не придет самоутверждаться, жертвуя миром в се­мье, перечить мужу по пустякам.

Каратэ легко может исправить недостатки внешности лица и фигуры: родители часто приводят девочек в наши додзё и просят обучать их искусству каратэ. Бывали слу­чаи, и таких много, когда я принимал в класс слабых здо­ровьем девочек: родители хотели укрепить их физичес­ки. Этой цели обычно добиваешься за полгода. Но тако­го срока достаточно, чтобы ребенок влюбился в искусство боя и уже не представлял жизни без регулярных заня­тий в додзё.

Еще один аргумент в пользу "женского каратэ". Зная приемы боя, самая хрупкая женщина может защитить себя и одолеть сильного мужчину. Здесь я хочу еще раз напомнить, что каратэ никогда не было и не является просто жестокой формой самообороны. Напротив, тот, кто мастерски владеет искусством боя, постарается избегать ситуаций, где обстоятельства могут вынудить его или ее прибегнуть к приемам каратэ. Настоящий каратист-муж­чина не станет искать повода для драки. Так и женщина, владеющая каратэ, не создаст ситуацию, в которой будет вынуждена обороняться от возможного насильника.

Я частенько говорю своим новичкам то, что их удив­ляет и смущает: "Вы должны становиться не сильными, а слабыми" Тут меня засыпают вопросами: что я хочу этим сказать? Ведь они пришли ко мне как раз затем, чтобы стать сильными. Нужно ли тренироваться, чтобы стать слабым? Я, конечно, отвечаю, но мои слова, увы, не всем понятны: "Я хочу, чтобы вы поискали ответ в себе. Обе­щаю вам, настанет день, и вы поймете, о чем я говорю".

И я уверен: так и будет. Уверен, если у ребенка - и мальчика, и девочки - на занятиях каратэ работает душа, затронуто сердце, они непременно поймут суть моих слов. Тот, кто признает свои слабости, всегда владеет собой, владеет любой ситуацией. Только истинная слабость способна на настоящее бесстрашие и мужество. Подлин­ный мастер каратэ шлифует на тренировках технику боя. Он всегда помнит: только там, во время труднейших уроков каратэ, придет осознание и ощущение своей соб­ственной слабости.

 

7. ПРОШЛОЕ, БУДУЩЕЕ

 

Как много оружия

 

Людей всегда поражает то, что в каратэ оружием яв­ляются твои руки, кисти рук (сжатые в кулак и раскры­тые), ноги и стопы. Любая часть тела, начиная от макуш­ки и кончая кончиками пальцев на ногах, может служить грозным оружием. Я нисколько не преувеличиваю. Возьмем, к примеру, ладонь. Только в ней заложено де­сять потенциальных видов оружия. Не верите? Считай­те сами. Сэйкэн - обычный прямой удар кулаком, Ура-кэн - внешний, выносной удар, Шукэн - удар кулаком вытянутой руки, Иппон-кэн - резкий точечный удар в одно место, Сюкёкэн - еще один резкий точечный удар, Теттсуи - удар сверху, Шуто - удар, подобный удару ме­чом, Нукитэ - удар, напоминающий удар копьем, Иппон ну-китэ - удар одним пальцем, подобный удару копьем, Ни-хон нукитэ - удар двумя пальцами, напоминающий удар копьем. И от лодыжки вниз: Коши - прямой удар подъе­мом стопы, Сузоки - рука-нога, Сокуто - удар внешним краем стопы, Тсумасаки - удар кончиком большого паль­ца ноги, Эншо - удар пяткой и Соккё - удар подъёмом стопы.

Посчитали? Я перечислил только удары рук и ног, а точнее - удары кистью и стопой. Запястья, локти, коле­ни - не менее сильное и грозное оружие. Практически, у человека нет частей тела, неспособных превращаться в орудие боя, убийства.

Мне хотелось бы коротко рассказать о том, какие части тела используются в каратэ чаще, и в чем их сила. Для тех, кто пришел в каратэ укрепить здоровье, я объяс­ню, как это лучше сделать.

Начнем, разумеется с удара сэйкэн (прямой удар ку­лаком) - это основное оружие каратэ, без него не обхо­дится ни одна схватка. Итак, четыре пальца руки плотно сжать и прижать к ладони. Большой палец прижать в согнутом положении над указательным и средним. Важ­но верно определить насколько плотно прижат большой палец. Он не должен торчать над указательным и сред­ним: нанося удар, вы можете сломать его. Самое верное положение: большой палец упирается в ноготь средне­го. Упирается, но не высовывается.

Межфаланговые суставы - "костяшки" образуют, ско­рее, тупой угол, а не прямой. В начале вам будет, конечно, трудно правильно сжать кулак, руки будут быстро уста­вать. Но... спешка в деле не помощник: наберитесь тер­пения, тренируйтесь и все у вас получится - сжатый ку­лак станет крепким. Дальше больше, суставы разработа­ются, на них образуется костная мозоль, но прямой угол в основании сжатых пальцев еще не выходит, разве что чуть-чуть уменьшился. Не падайте духом: у хорошо тре­нированных мастеров этот угол может стать даже острым.

Сэйкэн хорошо отрабатывать в ванной. Сильно на­мыльте руки. Так, чтобы пальцы стали скользкими. И на­чинайте сжимать и разжимать кулаки. Как можно боль­ше, как можно чаще.

Новичок, пытаясь нанести удар сэйкэн, обычно сгиба­ет руку в запястье. От такого удара, во-первых, мало толку, а во-вторых, он опасен для самого нападающего:

можно растянуть связки.

Правильный сэйкэн наносят так. Костяшкой средне­го пальца наносят один прямой удар по противнику. Его тела касается лишь фаланга среднего пальца, но в ней -сила всей руки и предплечья.

Может быть, сэйкэн правильно назвать сердцем каратэ. Отрабатывайте его ежедневно, старательно, со всей со­средоточенностью. До тех пор, пока вы не добьетесь со­вершенного его исполнения, все ката и кумитэ так и ос­танутся бесполезными.

Отработать сэйкэн помогает древко с подушкой из ри­совой соломки - макивара. Его время от времени исполь­зуют и для отработки шуто, ударов коленом и локтем. Меня не обвинят в преувеличении, если я скажу, что уп­ражнения с макиварой - основа основ в боевом искус­стве каратэ.

Его высота около семи футов, а толщина - около шес­ти дюймов. Макивару крепко вбивают в землю так, что­бы верхушка была на уровне плеча спортсмена. Затем вер­хнюю часть древка обматывают соломой и плотно пере­вязывают тонкими веревками. Толщина макивары после этого увеличивается на два, два с половиной дюйма. Вначале от ударов по соломенной части макивары сильно болят кулаки. Я в таких случаях советую покрывать солому по­лотенцем. Но это, разумеется, только для начинающих.

Итак, макивара готова. Ученик становится к ней лицом в полоборота (ханми) на расстоянии вытянутой руки. Ко­лени согнуты, бедра опущены низко. Кисть левой руки сжата и вытянута вперед. Между ней и макиварой рас­стояние около шести дюймов. Правая кисть - тоже сжата и лежит на бедре ладонью вниз. Взгляд фиксируется на макиваре, сила концентрируется внизу живота (танден). Та часть макивары, которая обмотана соломой, должна находиться на уровне груди. Выше - нельзя: ученику придется подпрыгнуть, и он попусту растратит силы.

Очень важно правильно стоять (стойка вообще один из самых важных моментов каратэ): ноги будто вросли в землю - такое должно быть ощущение. Теперь сам удар. Все движения в нем одновременны. Правый кулак рез­ко выбрасывается вперед, правое бедро со всей силой разворачивается в сторону цели (макивары или против­ника). Левая рука, до этого вытянутая вперед, резко идет назад влево.

Когда правый кулак достигает цели, он начинает быс­тро вращаться, как штопор. Другими словами, это удар-штопор, удар смертельный. Овладеть им очень непросто. На это, порой, уходят годы.

Я бы посоветовал начинающим первые удары по ма­киваре наносить не со всей силой. Увеличивать ее посте­пенно до тех пор, пока рука не окрепнет для настоящего мощного удара. Иной новичок сразу бьет в полную силу. И хоть бы что, А другой и от слабого удара терпит жут­кую боль: рука распухает, кожа лопается. Опухоль быс­тро спадет, если руку подержать в ледяной воде. С ко­жей сложнее. Пока рана не заживет, тренироваться нельзя.

Итак, подведем итог. Что самое главное в ударе сэй­кэн? Низкая, твердая стойка. Быстрый и мощный разво­рот бедер. Кулак должен нести в себе всю силу, на ко­торую способен его обладатель. И еще: не слушайте и не воспринимайте всерьез тех, кто хвастает костными мозолями на костяшках пальцев! Это пустозвоны, ниче­го общего не имеющие с Каратэ-до. Ведь многие занима­ются каратэ, чтобы укрепить или сохранить здоровье. Им совсем не нужна ни макивара, ни мозоли на фалангах. Но они настоящие каратисты, хотя за всю жизнь могли не нанести ни единого удара.

Следующий удар - уракэн. Он наносится тыльной сто­роной кулака: противника касаются фаланги указатель­ного и среднего пальцев. Но если каратист тренируется с макиварой, он закаляет фаланги всей кисти. Уракэн - удар сильный и действенный. Его наносят в лицо, в под­мышку, в бок, особенно если противник атакует сбоку.

Далее - теттсуи - удар сверху. Кулак тот же, что и в сэйкэн, но ударная часть кулака другая. Здесь - это наби­тая тренировками подушка ладони со стороны мизинца.

У этого удара слава сильного и мощного оружия. И это действительно так. Весь удар полностью отрабаты­вают с помощью макивары. Часть ладони, которая бьет непосредственно, т.е. касается тела противника - мягкая, поэтому сильно ее не повредишь, какой бы твердой и жесткой ни была цель. Самое действенное - нанести теттсуи по запястью противника.

Нукитэ - удар-копье - кончиками пальцев пронзае­те противника. В сихон нукитэ задействованы четыре пальца, в нихон нукитэ - два, в иппон нукитэ - один.

Большой палец руки согнут и прижат к ладони, осталь­ные плотно сжаты и вытянуты. Человеку неискушенному может показаться, что этот удар опасен и для того, кто его наносит: легко сломать пальцы. Это возможно, но лишь для нетренированного. Упорные занятия укрепля­ют пальцы настолько, что такая вероятность сводится к нулю. Удар-копье наносится по лицу и в область солнеч­ного сплетения.

Шуто - удар-меч, которого я уже бегло касался, очень распространен и имеет много назначений. Положение руки такое же, как и сихон нукитэ. Разница в том, что ударная часть здесь - подушечка ладони под мизинцем. В отработ­ке этого удара макивара незаменима. Шуто наносят по ру­кам, ногам, шее, боковой части туловища противника.

Эмпи - локтевой удар. К нему прибегают часто и в защите, и в нападении. Например, когда противник наме­рен захватить вас, или когда он атакует сбоку или спе­реди, или когда вы низко припадаете к земле, чтобы про­бить его оборону, и, наконец, когда вы собираетесь про­извести захват и притянуть противника ближе к себе. Локтевые удары эффективны, если их наносить в лицо, в голову, грудную клетку, в бок и в спину. Ими можно защитить грудь и бока. Если же вас бросили на землю, локтевыми ударами поражайте ноги противника. Локте­вые кости прочны и сильны: такие удары легко даются женщинам и детям.

Удары ногой и стопой - стремительные удары, они вхо­дят в основной арсенал каратэ: часто застают противни­ка врасплох. Ногами, в основном, наносят удары, но часто ноги и ступни используются для блокировки противника. Удар ногой коварен: если вы уже пошли на удар, выбро­сили вперед ногу и промахнулись, вы теряете равновесие и раскрываетесь для ответного удара противника.

Слово "коши" обозначает определенную площадь по­дошвы ступни, которой и наносится фронтальный удар. Подготовка к нему та же, что и в сэйкэн. Но тут нужно как следует запомнить: направление удара - вперед и вверх - должно быть точно выверено и отработано, вся сила собрана внизу живота. Если эти условия не выпол­нить, коши обернется против вас.

Удар пяткой (эншо) очень действенен, если противник атакует сзади или пытается произвести захват со спины.

 

Вспоминая детство

 

Пора и честь знать. Пришло время закругляться с мо­ими слишком уж произвольными воспоминаниями о сво­ей жизни, раздумьями о Каратэ-до. Я не насиловал себя: что вспомнилось, то вспомнилось... О том и поведал тер­пеливому читателю. Но прежде, чем проститься, позвольте еще несколько слов. Без них мое жизнеописание будет неполным. Не могу не рассказать о другом военном ис­кусстве Окинавы. Оно подарило мне так много радости в детстве и юности. Оно дало мне такую силу мускула­туры, без которой в каратэ делать нечего.

Я говорю о рестлинге. Вы скажете, этим видом спорта занимаются во всем мире. Дети начинают играть и бороть­ся, едва лишь поняв, что существуют игры, и в них можно играть. Все так. Но рестлинг Окинавы - единственный в своем роде. Его происхождение, как и происхождение каратэ, туманно. И многие жители острова считают, что эти два вида боевого искусства - близкие родственники.

В Окинаве местный стиль борьбы называют "тегуми". И если вам придется написать это слово, вы начертите два китайских иероглифа - те же самые, которыми обознача­ют "кумитэ" в каратэ. Тегуми - проще и примитивнее ка­ратэ. В нем мало правил, разве что некоторые запреты. Например, бить кулаком, ногой или стопой противника нельзя. Нельзя хватать соперника за волосы. Запрещено наносить удар-меч и локтевой удар, которые - вы уже зна­ете - являются основными в арсенале каратэ.

Обычно борцы рестлинга одеты очень легко. На них практически лишь необходимое, чего требуют приличия. В Окинаве не так: в поединке участвуют спортсмены, одетые полностью. Здесь нет специального ринга, бои проводятся, где угодно: в доме, на поле и т.д. Когда я был ребенком, состязания чаще устраивали на открытом воз­духе. Дело в том, что они проходили очень бурно и оживленно. В доме бывало тесно, а мебель, как и прочая до­машняя утварь, оказывалась в "зоне риска". Поэтому ро­дители выдворяли нас на улицу, от греха подальше.

Оказавшись на поляне, мы начинали с того, что рас­чищали ее - убирали все большие и мелкие камни. Ка­мень - основной элемент сельского пейзажа Окинавы. Так что готовить площадку приходилось долго и тщательно.

Начало боя напоминает схватку борцов сумо: против­ники бросаются друг на друга. Весь рисунок поединка - чередование захватов и бросков. Один из них, тот, кото­рый я хорошо помню, очень похож на эбигатаму (блок но­гой и Нельсо три четверти) - прием профессионально­го рестлинга сегодня. Когда я смотрю трансляции состя­заний по рестлингу, я всегда вспоминаю тегуми моей юности в Окинаве.

Судили наши поединки обычно такие же парнишки, но у них была многоплановая роль: одновременно они были ассистентами или секундантами, т.е. следили за тем, не получил ли их боец серьезной травмы, не потерял ли со­знание. Остановить поединок мог каждый из соперников. Если кто-то чувствовал, что ему достаточно - дружески похлопывал тело противника по тому месту, которое в данный момент было доступно. Но я встречал таких уп­рямых и неустрашимых мальчишек, которых можно было только "отключить", но сигнала об окончании схватки от них не жди. В таком случае следить за тем, чтобы не было травм, должен был судья. Ему предписывалось во­время остановить поединок.

Как и все мальчишки Окинавы тех лет, я много часов отдавал тегуми: то ли участвовал в поединке сам, то ли был судьей, то ли - просто зрителем. Когда я всерьез увлекся каратэ, я понял, что тегуми дает редкую возмож­ность для тренировок: в нем нет ограничений количества партнеров. Один (чаще постарше и посильнее) парень мог бороться против двух, трех, а иногда и большего числа соперников.

У коллективных поединков начало было ритуальным: тот, кто будет биться один против многих, лежит на спи­не, а соперники хватают его за руки и за ноги.

Когда я решил стать каратистом, я частенько устраи­вал такие "массовые" поединки: против меня одного - четыре, пять борцов помоложе. Тогда я был уверен, что таким образом накачаю мускулы рук, ног, бедер и жи­вота. Сейчас уже трудно определить, какова доля тегуми в том, что я умею в додзё и на ринге. В одном я уве­рен: оно помогло закалить волю.

Например, побороть одного противника мне было не­сложно. Другое дело, когда их несколько. Я начинаю нападать на одного и открываюсь для удара остальным. Не знаю лучшего способа научиться защитить себя от нескольких противников. Если вам все еще это кажет­ся детской игрой, скажу следующее: те, кто играл в нее, воспринимали ее серьезно. И правильно делали.

Слышал, тегуми снова входит в моду у ребятни Оки­навы. Меня это совсем не радует. И вот почему. В дни моего детства мы убирали камни, чтобы расчистить аре­ну для борьбы. А сегодня? Дети могут наткнуться на мины и бомбы, которые оставила на земле Японии кро­вавая мировая война. Мне страшно об этом даже думать.

 

Каратэ становится интернациональным

 

До последней войны можно было сосчитать по паль­цам неяпонцев, которые знали бы каратэ или хотели бы заниматься им. В мой додзё приходили люди других на­циональностей. Это были либо журналисты, либо те, кто ин­тересовался физическим воспитанием детей и где-то услы­шал или прочел о школе каратэ. Война закончилась, нача­лась оккупация. Ко мне то и дело приходили американские солдаты и просили учить их каратэ. Не знаю, откуда они обо мне прослышали...

Однажды Бунширо Сузуки, ныне покойный, привез меня в отель "Империал" на встречу с американским из­дателем. Тогда японцам запрещалось входить в отель. Для нас сделали исключение: нас пригласил американец, в этом отеле проживающий. Войдя в комнату, где была назначена встреча, я удивился: она была обставлена и украшена на японский лад. К цветам приложил руку, несомненно, знаток икебаны. Главное, что я запомнил из этой встречи, как поражен был американец, узнав о моем, более чем преклонном возрасте. Мне перевели его сло­ва так: "В Японии каратэ из боевого искусства превра­щают в спорт, а мы в Америке сделаем его путем к долголетию".

Прошло совсем немного времени, и я уже привык ви­деть в додзё не только японские лица, а среди них не только мужские, но и женские тоже. Потом меня попро­сили обучать каратэ офицера, отвечающего за физическую подготовку кадров Воздушных Сил США на базе Ташикавы. Чуть позже - новая просьба: дать показательные выступления перед командованием базы в Кисаразу (Префектура Сиба).

Тогда, помню, командующий, который ничего не знал о каратэ, зачем-то попросил меня выполнять все в истин­но японском стиле. Принимали меня очень тепло и сер­дечно, внимательно и почтительно просмотрели выступ­ление, проводили до дому. Но прежде отвели меня к свое­образному алтарю прямо на территории базы, где раньше молились о душах японских воинов, погибших в боях.

Это была скульптура из бронзы - японский юноша в военной форме, его рука показывает в сторону Тихого океана. В ногах юноши - орел с распростертыми крыль­ями. И сам памятник, и дорожка, которая вела к нему, были в идеальном состоянии. Командующий рассказал мне, что за чистотой этого места следят особо из уваже­ния к юным японским летчикам, отдавшим жизнь за родину. Какой политический вопрос, пусть самый слож­ный и трудноразрешимый, стоит одной человеческой жизни? Потом он спросил, стал ли кто-нибудь из моих воспитанников военным летчиком. Я низко поклонился памятнику. Это и было моим ответом. Американец его понял. Думаю, он был настоящим джентльменом, добрым и хорошим парнем. Когда мы расставались у ворот базы, я чуть не плакал.

Когда был подписан мирный договор между Японией и Соединенными штатами, каратэ предстоял свой, тоже мирный путь в Америку. Это случилось так. Командую­щий военно-воздушным флотом США пригласил меня на три месяца в свою страну, чтобы познакомить американ­ских летчиков с Каратэ-до. Мне предложили взять с собой ассистентов и партнеров. Со мной поехали Исао Обата из университета Кейо, Тошио Камата из Васеды и Масатоши Накаяма из Такушоку. В нашем распоряже­нии был целый самолет. Теперь мы давали показатель­ные выступления не перед небольшими группами зрите­лей. Нашей аудиторией стала огромная армия американ­ских летчиков, заинтересованных в познании Каратэ-до. Нет слов, чтобы передать ту радость, что я испытывал в дни тура.

И вот Каратэ-до, которое в дни моей юности было за­прещено на маленькой территории Окинавы, стало одним из признанных и престижных боевых искусств Японии. Оно обрело крылья и полетело через океан в Америку. Теперь его знают во всем мире. Сейчас, когда я пишу эти мемуары, я то и дело получаю письма от знакомых и незнакомых людей. Просят дать совет, какие-то новые сведения о каратэ, приехать с показательными выступле­ниями. Письма приходят со всех концов света. Теперь у меня появилась новая цель. Закончив эту книгу, я начну готовить тренеров для работы за границей, во всех стра­нах мира.

 

 



Обновлен 07 авг 2013. Создан 05 янв 2012